Отрицательные плоды византизма

(Отрывок из статьи «Византизм как гео политическая девиация)

Бачинин В. А.

Один из главных недостаток византизма – это равнодушие к краеугольной истине христианства, рассматривающего личную свободу как неотъемлемое основание полноценной религиозной и социальной жизни. Данное обстоятельство своеобразно отобразилось на социально-экономической деятельности православной Церкви.

Монастыри Киевской и Московской Руси владели землями, селами, крестьянами и управляли своим имуществом посредством подчиняющихся им наемных лиц. К XVI в. монастырям принадлежала почти треть всех используемых на Руси сельскохозяйственных угодий. Результаты их активной экономической деятельности имели двоякий характер. С одной стороны, эта деятельность способствовала возрастанию богатств и могущества Церкви, делала ее влиятельной силой, от которой зависели практически все стороны жизни народа и государства. Но с другой стороны, активная вовлеченность монахов в производство и торговлю, в сферу экономических расчетов и финансов становилась серьезным препятствием для исполнения ими монашеских обетов, для соблюдения заповедей христианского благочестия. Экономика и святость, богатство и благочестие, рыночные отношения и молитвенный труд оказались на деле почти не совместимыми вещами. Отвлеченность монашествующих от своего главного предназначения, устремленность их интересов во внерелигиозную сферу экономических интересов приводили к тому, что нравственные устои монастырского общежития ослабевали, верх брали греховные начала человеческой природы, и монастыри все глубже и глубже погружались в состояние общего духовного упадка. Это не могло не сказываться и на общем уровне нравственного благочестия православного клира, среди которого тоже все более заметно проступали знаки морального неблагополучия. Прихожане почти повсеместно жаловались на предосудительное поведение приходских священников, на распространенное среди них мздоимство, пьянство и т. п.

Существовало и еще одно обстоятельство, серьезно подрывавшее духовный авторитет православной Церкви, — рабовладение. В Византии институт рабства составлял основу хозяйственно-экономической жизнедеятельности империи. Существовавший со времен язычества и сохранявшийся на протяжении многих столетий, он имел статус естественного, законосообразного атрибута социальной жизни империи. Православная Церковь на Руси относились к рабству так же спокойно, как и «ромеи». Предпринимать какие-либо усилия касательно института рабства ни государственная, ни духовная власть не стремились. Совершенствовать общественные отношения именно в этом направлении они даже не пытались.

Уже в XII в. русские монастыри владели землями и крестьянами. Нашествие татар и последующее их владычество привело не к уменьшению, а напротив, к возрастанию монастырской собственности. Причиной этого было уважительное отношение татар к духовенству. Ордынские власти выдавали монастырям охранные ярлыки, наделяли их различными привилегиями. Поэтому немало людей спасалось от татарского гнета под прикрытием монастырских стен. Многие, страшась потери своих владений, предпочитали жертвовать свое имущество монастырям. Это вело к тому, что в условиях общих бедствий монастыри не приходили в упадок, а напротив, крепли и богатели.

После освобождения от татарского ига русские монастыри продолжали увеличивать свои владения. Важнейшей составляющей их богатств были крестьяне, составлявшие монастырскую собственность. Так, к середине XVIII в., в собственности монастырей находились более полумиллиона крестьян — 660185 душ. Только одна Троицко-Сергиевская лавра имела в своем владении в пятнадцати российских губерниях до ста тысяч крестьян.

Каждая епархия владела десятками тысяч монастырских крестьян. В соответствии с ревизией начала 1740-х гг., Московской епархии принадлежало 70487 крестьян, Новгородской — 51514, Вологодской — 40172, Ростовской — 38078, Вятской — 33978, Переяславской — 23978, Рязанской — 22640, Суздальской — 21247, Тверской — 19697, Нижегородской — 17541, Костромской — 17327, Архангельской — 16294, Казанской — 14424, Псковской — 12970, Крутицкой — 11148, Владимирской — 9659, Тобольской — 9224, Устюжской — 7139, Белогородской 5752, Коломенской — 5554, Смоленской — 3924, Иркутской — 2241 и т. д.

Разумеется, подобная форма экономической зависимости не могло не сказываться самым негативным образом на духовном состоянии, как мирян, так и клира. П. Я. Чаадаев сетовал на то, что в русском рабстве сосредоточен источник всеобщего развращения русского народа. Оно, по его мнению, привело к тому, что все в России имеет на себе печать рабства – нравы, стремления, образование. Неизбежно возникал вопрос: почему Европа обязана христианству уничтожением крепостничества, а в России все наоборот: русский народ попал в рабство лишь после того, как он стал христианским. Чаадаев прямо адресовал свой вопрос виновнику этого странного несоответствия, говоря: «Пусть православная церковь объяснит это явление?»

Но православная Церковь молчала. Идеал свободы в том виде, в каком он представлен в Новом Завете, как бы не существовал для нее применительно к ее хозяйственной жизни. Она не имела стремления возвышать ее до уровня христианских требований, и поэтому та пребывала в архаическом состоянии, роднящем ее с древними языческими государствами. И это ее положение походило на положение Мертвого моря, расположенного ниже общего уровня мирового океана.

И все же время от времени это вопиющее расхождение между должным и сущим прорывалось на поверхность и становилось предметом горячих обсуждений как не только в светской, но и в церковной среде. Строго говоря, мысли о недопустимости того, чтобы Церковь владела гигантскими земельными угодьями, обрабатываемыми подневольными крестьянами, не была новыми для православного сознания. Еще Феодосий Печерский выступал против практики монастырского землевладения. В ряду ее противников были Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский, Дионисий Глушицкий, Павел Обнорский, «заволжские старцы» во главе с Нилом Сорским и др. На несоответствие института рабства (холопства) самой сути христианской нравственности указывали Сильвестр, духовник Ивана Грозного, автор «Домостроя», также и М. Башкин, отпустивший всех своих холопов и державший у себя в доме только тех из них, кто изъявил добровольное согласие. Самыми убежденными и наиболее многочисленными противниками землевладельческого права монастырей были простые крестьяне и горожане.

В XVIII в. произошла роковая смена социальных ролей: православная Церковь, лишившаяся земель и крестьян, и, таким образом, переставшая быть институтом рабовладения, сама оказалась в подневольном положении. Господином, из рук которого она теперь получала значительную часть средств существования, и который отныне распоряжался ее судьбой, стало светское государство. И вот тут обнаружился весь негативизм того опыта многовекового рабовладения, который продолжал отягощать социальную память Церкви. Оказалось, что у рабовладельца почти такая же психология, как и у раба. Модель отношений социального господства-рабства столь глубоко вошла в сознание православного клира, что когда духовенство само оказалось в подневольном положении, то оно продолжало смотреть на окружающую социальную реальность в свете всё тех же категорий господства и рабства. Только теперь в подчиненном положении оказалась уже сама Церковь. Не находя в себе духовных сил, чтобы как-то противостоять диктату светского государства, она приняла навязанную ей неблагодарную роль подневольной прислуги, обнаружив неспособность мыслить категориями свободы и справедливости. Ее коллективная душа и соборный разум оказались пропитаны психологией сервилизма, отравлены духом рабства. И это было наихудшим из всех «родимых пятен» византизма. Православная Церковь, обретя статус государственной церкви, была взята под опеку секулярной властью, требующей, чтобы дух сервилизма являлся ее неотъемлемой принадлежностью.

Византизм в очень малой степени способствовал развитию индивидуального и массового правосознания. Он требовал покорности разума, отрицал нравственную автономию индивидуальной совести, не позволял развиваться свободному сознанию личности, выступал как идеология поглощения личностного начала началами корпоративными – соборно-церковным и государственным.

То наследие языческого мира в виде римского права, каковым располагал константинопольский византизм, не имело необходимых органических связей с христианским духом. Византийское правосознание, строго говоря, не было христианским. Более того, даже если бы оно попыталось утвердиться на христианских основаниях, это у него вряд ли получилось в тех условиях. В самой сути византизма присутствовали препятствия этому. Пафос подавления личной автономии, индивидуальной свободы, ответственности, достоинства довлел как в константинопольском, так и в московско-петербургском византизме. И он не давал развиваться тем религиозно-нравственным началам, на которые всегда опирается правосознание личностей и народов. Этим и объясняется тот низкий уровень правосознания, который всегда, вплоть до настоящего времени, был свойственен русскому народу.

Сегодня можно с уверенностью повторить вслед за Вл. Соловьевым: коренной порок византизма состоял в том, что он оказался построен на ложном отношении к христианству, на неверном практическом применении великого духовного наследия. То, что было в византийском православии замечательным на умственном, богословском уровне и выглядело великолепным в области обрядового почитания, оборачивалось в социально-политической и гражданской жизни множеством явных упущений и роковых ошибок.

Как бы мы не относились к византизму, но невозможно отрицать, что его влияние обернулся для России трагедией порабощения Церкви государством, узурпацией высшего начала началом низшим. И это была трагедия. В рабстве у светского государства оказалась одна из древнейших христианских церквей. Государство отняло у Церкви значительную долю ее духовных сил. Прижав ее слишком плотно к себе и слившись с ней едва ли не в единое целое, оно своим брутальным нажимом лишило ее способности к сопротивлению. И когда самодержавное государство пало, то у Церкви не нашлось достаточных духовных сил, чтобы противостоять монстру большевизма, который поставил ее на колени и занес топор над ее главой.

Вл. Соловьеву не дано было увидеть того, что увидели следующие поколения россиян – гибели всей системы имперского византизма, сокрушительного краха государственной Церкви, уничтожения значительной части православного духовенства и деморализации большинства тех, кто остался жив. И это тоже были плоды византизма.

Светские ученые привыкли к тому, что большинство утрат, понесенных Россией в ХХ в., списываются по ведомству западных идейных влияний и зараженных ими либералов, социалистов, коммунистов. Однако, кроме внешних воздействий, существовала внутренняя язва, подтачивавшая ствол гигантского древа могучей цивилизации. Имя этой язвы – цезаропапизм. Это он являл собой в византизме то гибельное семя, которое не имело ничего общего ни с Христом, ни с христианством. Он не позволил византизму спасти Российскую империю от трех революций. Он не защитил ее народ от самоистребления и той духовной деградации, которая к концу ХХ века обнаружила себя как устрашающая реальность, поражающая своим размахом.

Добавить комментарий