Православие и дух капитализма

Материалы СМИ: «Православие и дух капитализма. Дьякон Андрей Кураев рассуждает о ценностях христианства, современном мире, банковском капитале, свободе и многом другом»

Лента новостей, 7 сентября 2005

Олег БАННЫХ, Виктор БЕЛИМОВ, «Эксперт» 30 августа 2005 г.

(Печатается в сокращении)

— Отец Андрей, православие, по определению Василия Розанова, с самого начала заняло «мироплюющую», мироотвергающую позицию. Оно целиком смотрит в небо, призывая и своих последователей в жизни только касаться земли. Предпринимательство же — прежде всего земное занятие. Не в этом ли главное противоречие между ними?

— Все познается в сравнении. Когда языческие философы хотели обругать христиан, то называли их словом «филосарки» — «любители плоти». Со времен Пифагора и Платона считалось, что тело — это могила для души, темница, из которой надо убежать. Позднее у гностиков космос вообще воспринимался как концлагерь. Евангелие же начинается с вести о том, что «Бог возлюбил мир». Значит, и человек имеет право на такую же любовь. Поэтому мир не может быть предметом для плевка. У человека есть долг в мире. И это отнюдь не долг беглеца.

Миром Божьим человек может любоваться. Миром вещей человек может владеть. С одной оговоркой: ты можешь владеть всем, лишь бы ничто не владело тобою.

Просто больше, чем мир, христианин любит человека и Бога. Но «любить меньше» все же не значит презирать или ненавидеть. Не любит же он «мир» как несвободу. Святой Исаак Сирин в седьмом веке говорил, что под тем миром, с которым должен бороться христианин, понимается «совокупность страстей» — те аспекты моей жизни, в которых я влеком, пассивен. В общем, это там, где «матрица имеет тебя». Там, где я редуцирован к месту, где осуществляют себя (а не меня) социальные и зоопсихологические сценарии, модели и законы.

— Складывается впечатление, что православие очень подозрительно относится к самому институту собственности (мы тут говорим не о реальной церковной практике, а о догматике). Не сближает ли это православие с коммунизмом как социальной доктриной?

— При обсуждении этой темы важно помнить, что в православии есть различие между повседневной нормой и высшим призванием. На горной высоте слитки золота и ценные бумаги будут ненужной ношей. Еда, подходящая для обычного шахтера или профессора, не подойдет для того, кто готовит себя к олимпийскому старту. Не все обязаны быть монахами. Но завидовать монашескому пути и монашеской свободе должен любой разумный христианин.

И на любом этапе духовного становления есть общее правило: если борьба за собственность и труд по ее удержанию не расчеловечивают тебя — что ж, значит, ты духовно силен и можешь ею владеть. Но ведь может быть иначе: лишняя соломинка способна переломить горб верблюду. По слову святого Иоанна Златоуста, как слишком большая обувь натирает ногу, так слишком большое жилище натирает душу.

А с коммунизмом у нас есть как точки сближения, так и линии расхождения. Формула советского коммунизма: «то, что было твоим, — будет моим». Инакова формула христианского «коммунизма»: «что было моим, пусть станет твоим». «Деньги мои, идите прочь от меня — к бедным!» Но буквальное и всецелое исполнение такого евангельского совета — это высший полет, это путь совершенно свободного человека. Понуждать всех к такой жизни было бы сопряжено с насилием. Это путь не нормы, а юродства, значит, это путь особого и личного Божьего призвания.

— Во время приватизации прижилась в народе циничная фраза: как будем делить — поровну или по справедливости? Есть ли, по-вашему, некий критерий экономической справедливости?

— Справедливого раздела собственности никогда не было: поскреби историю любой собственности — в конце концов найдешь там кровь, удачливого варвара-завоевателя. Поэтому по-настоящему справедливой я считаю в современном мире только интеллектуальную собственность. Если человеку пришла идея и он ее воплотил в работающий бизнес-проект, приносящий творцу доход, — это справедливо. Справедливыми могут быть, в частности, доходы банков, когда есть соучастие в риске. Я считаю, что нельзя к современным банкирам прилагать ветхозаветный запрет на ростовщичество. Одно дело, когда человек от безвыходности, чтобы пережить зиму, готов просить кредит на любых условиях, — наживаться на этой беде, конечно, бессовестно. А в современном мире деньги в банке берут совсем не от голода.

— В западных странах довольно полно было прослежено влияние различных ветвей протестантизма на хозяйственный дух и настрой предпринимательского сословия. Как вы считаете, есть ли в нашем обыкновенном предпринимателе средней руки какой-то «православный ген» и каково его влияние?

Макс Вебер в своей книге приводит факты из истории Голландии восемнадцатого века, доказывающие, что действия по поощрению рабочих к интенсивному труду путем введения высоких расценок за качественный и продуктивный труд не приводили к успеху. Рабочие работали еще меньше. Получив возможность зарабатывать больше за единицу времени, они предпочитали максимизировать свободное время при тех же доходах, а не доходы.

И это отнюдь не абсурдная реакция. Надо быть человеком совсем уж современного западного типа, чтобы считать, что главный аспект в жизни человека — это его доходы и работа. Средневековая культура гораздо больше дорожит праздником. Во многом культура Средневековья — это культура праздника. Так что я очень хорошо понимаю этих рабочих восемнадцатого века, которые отказывались запрягаться в конвейерную упряжь, а больше дорожили своим личным и семейным временем.

Как удалось это сломать? Вебер показывает, что с духовными проходимцами, для которых деньги это все, не построить огромный западный мир. Для этого должны были быть люди другие: своеобразные аскеты и монахи ради карьеры, ради предпринимательского успеха. В религиозных протестантских кружках считалось, что у человека нет свободы, поэтому до создания мира Бог заранее решил, кого Он изберет к спасению, а кто обречен быть в аду. Это жестокая схема наиболее четко сформулирована у Лютера и Кальвина.

Рождается следующая логическая цепочка. Если ты идешь к спасению, значит, Господь тебя любит и как любящий Отец будет тебе всегда помогать. И поэтому, если ты социально и карьерно успешен, значит, у тебя с Богом отношения добрые, ты — избран. А если разоряешься, значит, ты все-таки проклят Богом. И тогда таких людей пасторы отлучали от причастия, отлучали от своей церкви. Это на народ, конечно, очень действовало. Поэтому люди старались.

Эта социальная модель могла работать, но заметьте, во-первых, только в условиях тоталитарной религиозности, когда церковная община контролирует всю жизнь человека. А от такого типа религиозности западный мир сам ушел в девятнадцатом веке. Во-вторых, эта модель была не у всех протестантов и тем более ее не было у католиков и православных.А у православных тоже были очень интересные опыты бурного коммерческого успеха. Это и греческое купечество, в том числе, например, современная очень влиятельная греческая православная диаспора в США. Это и староверы, где никакой идеологии, подобной протестантской, не было, там был совершенно другой механизм. В начале восемнадцатого века Петр ввел обязательный налог со староверов, полагая, что крестьянин ради лишней копейки пойдет к никонианскому попу, но вышло все совершенно иначе. Дело в том, что люди до этого жили по принципу «и нашим, и вашим», а жесткий имперский указ заставил делать выбор. К тому же экономическое условие в этом выборе для определенного рода людей означало некий вызов: это что же, значит, я совесть свою потеряю за две копейки? Да нет, я уж напрягусь и эти две копейки еще дам. Эта мотивация привела в итоге к появлению очень крепкого староверческого и купечества, и кулачества.

Про коммерческие успехи армян, которые никаким боком к протестантизму не принадлежат, а гораздо ближе к православным традициям, можно и не говорить. Итак, во-первых, мы видим, что экономический рост далеко не всегда был мотивирован так, как это описывает Макс Вебер. Во-вторых, сами эти мотивы давно уже на Западе не действуют (о чем Вебер писал в 1905 году), а экономическое развитие общества идет… И только в сознании наших недоучек все западные бизнесмены как будто бы мыслят моделями, которые описал Вебер.

Что же касается православного гена в русском предпринимателе, я думаю, конечно, он существует. Думаю, это и есть все-таки уже упомянутая многомерность. Это понимание того, что человек не укладывается в свой футляр. И деньги — это лишь средство. Точнее, дар, который обжигает руки и совесть, требуя распорядиться собою «по-людски», по совести.

— В последние десятилетия в протестантских странах активно идут поиск и разработка этических систем для бизнеса с опорой на христианские принципы. Является ли православный взгляд на деловую этику каким-то особенным и не настало ли время нашим богословам и специалистам по управлению приняться за разработку национальной системы деловой этики? Некоторое время назад была даже принята этическая концепция православного предпринимателя…

— Я не участвую в таких обсуждениях и считаю, что это не более чем бумажная суета. Вряд ли какие-то бумажки могут быть нормативными для реальных бизнесменов, даже живущих церковной жизнью. Такое в его жизни многообразие нюансов, ситуаций, что все их учесть нельзя. Я помню, как-то хозяин одного придорожного ресторанчика говорил мне, что едва ли не пятая часть доходов идет на бесплатное обслуживание — это своего рода административная рента.

Я не могу себе представить, чтобы в каком-нибудь официальном церковном документе было бы прописано: ну ладно, в таких случаях, так и быть, можешь дать взятку. То, что может быть сказано где-то в частной беседе, в официальном документе не может быть сказано. А раз так, кто же будет этому документу верить? Поэтому необходима индивидуальная личностная диагностика — в чем мотивы поступков этого человека, ради чего? Здесь, конечно, именно русская традиция: у нас человек важнее бумаги. Впрочем, и риск тут тоже наш традиционный: из формулы «Суббота для человека» можно сделать вывод: «Суббота для меня, родного», а надо бы делать иной вывод: «Суббота — для него, ближнего».

Добавить комментарий