Экономическая доктрина России, или почему нам нужно вернуть глобальное лидерство

Полит.ру
Лекция Валерия Фадеева

Какая доктрина доминирует сейчас? Я бы назвал ее «доктриной отложенных решений». Последние годы, после кризиса 1998 г., когда стало ясно, что катастрофы не будет, а совсем наоборот — начался экономический рост, и вполне даже сильный, на фоне высокой конъюнктуры на внешних рынках, государственный бюджет выглядит прекрасно, денег очень много. Граждане, по крайней мере, больших городов, богатеют, открываются рестораны, «Улицы ОГИ» и так далее и прочее, и кажется, что не надо принимать никаких решений, что все идет само собой, все и так идет хорошо.

Какие пути сегодня рассматривают развитие хозяйства в России? Часто говорят, что Россия должна интегрироваться в какое-то большое экономическое пространство. Слово «интеграция» произносится почти всегда, когда говорится о развитии хозяйства в России – «интеграция в мир», «интеграция в технологическую систему», «интеграция в Европу» и т.д. Какая интеграция возможна? Скажем, позиция части, в кавычках, «либерально настроенных политиков» (может быть, потом станет понятно, почему я так говорю) — интегрироваться по примеру малых стран Европы. Польша, Чехия или Прибалтика смогли интегрироваться в большую Европу и сняли с себя большую часть проблем. Уровень жизни населения в этих странах растет, решений принимать почти не приходится, потому что решения принимаются на уровне ЕС, политической напряженности нет в связи с тем, что эти страны стали частью большого целого. И, вроде, это очень правильный, приличный вариант.

Недавно я был в Германии, там высокопоставленные люди предлагают другой вариант, вполне себе тоже вариант. Там говорят: давайте интегрироваться – на двоих, уже без ЕС. Давайте соединим выдающиеся технологические достижения германского гения и огромные сырьевые и энергетические запасы России, и тогда эта пара будет самой мощной в Европе, она будет доминировать в Европе, а, может быть, даже будет одной из самых сильных в мире.

Совершенно ясно, что ни первый вариант, ни второй не проходят. Мы не Польша и не Чехия. Можно об этом жалеть, можно даже стремиться превратиться во много маленьких польш и чехий, но это очень сложный, трудный сценарий, и сам процесс превращения России в много маленьких чехий, на мой взгляд, не меньшая работа, чем превращение России в большую мощную экономику, о чем я буду говорить позднее.

Мы понимаем, что в России 145 млн. человек (пока), что она занимает 17 часть суши, что Россия граничит то ли с 13, то ли с 14 странами мира (даже этот вопрос невозможно выяснить, потому что у кого я ни спрашивал из географов, никто толком не знает, с каким количеством стран граничит Россия). В России есть огромные запасы природных ресурсов, до 30% мировых запасов по разным оценкам. Россия невольно, даже если бы она этого не хотела, все равно встроена во все многочисленные конфликты, начиная от потенциального конфликта с Японией вокруг Курильских островов; далее – Китай, огромное напряжение, в связи с растущим Китаем; потом  — Центральная Азия, которую многие считают сейчас самым напряженным местом в мире. Именно там многие ждут взрыва колоссальной мощности, больше, чем Афганистан или даже Ирак. Дальше — Кавказ, где есть огромная дыра, через которую течет терроризм, — как заткнуть эту дыру, не понятно. Есть Украина, с которой мы никак не можем договориться. Есть ЕС, границы которого не определены, он расширяется с неопределенной скоростью, и когда прекратит расширяться, не известно. Это означает, что есть некий субъект в мировой политике с неопределенными границами, значит, он захватывает чужие зоны.

Это — наше геополитическое бремя, мы не виноваты, что мы занимаем 1/7 часть суши, не мы заняли эту территорию. Опять-таки мы можем сказать: мы не хотим нести это бремя, и мы хотим от него отказаться. Но нам тяжело было бы это сделать. Но уж точно нельзя сказать, нельзя пустить все на самотек, сказать: пусть все будет, как будет. Это невозможно. Если мы хотим отказаться от этого бремени, то мы должны сформулировать проект отказа России от этого самого геополитического бремени. Нельзя закрыть глаза на то, что происходит в Центральной Азии: если там произойдет взрыв, мы не сможем быть свободны и изолированы от этого взрыва, мы все равно будем втянуты в него.

Следующий аспект, который тоже непосредственно влияет на нынешнюю ситуацию, — это растущий спрос на ресурсы. Я о нем буду говорить чуть позднее. Эти 30% мировых ресурсов тоже являются для нас грузом, который мы должны обслужить, должны обеспечить доступ других стран к этим природным ресурсам. Если мы его не можем обслуживать, кто-то другой захочет обслужить эти огромные ресурсы.

Сегодня, насколько я понимаю, в серьезных политических кругах в мире рассматриваются два сценария. Первый сценарий – это ослабление России, и мы живем сегодня в этом сценарии ослабления России. Второй сценарий – сильная Россия. Если сценарий ослабления России будет доминировать, если будет решено, что это и есть рабочий сценарий, то совершенно ясно, что сильные игроки включат свои мощные дополнительные инструменты, чтобы как можно скорее реализовать этот сценарий. Потому что никто не позволит себе оставить бесконтрольным гигантское пространство, занимающее половину Евразии, с огромными связями, о которых я говорил чуть раньше.

Никто не позволит оставить без присмотра 30% природных ресурсов, ядерное оружие, химическое оружие и т.д. Совсем другое дело, если мы пойдем по сценарию сильной России. Сценарий сильной России как раз и подводит нас к идее правильного понимания интеграции, правильной интеграции, той, которая только нам и нужна. Мы можем интегрироваться только как один из лидеров мира. Мы можем интегрироваться в мировую хозяйственную систему только наравне с главными игроками мировой хозяйственной системы. Мы должны быть адекватны тому обременению, которое у нас сейчас есть. Мы должны быть настолько сильными, чтобы это бремя перестало быть бременем, а стало для нас ресурсом для развития.

К сожалению, вот об этом мало кто говорит. Все говорят об институтах, об инфляции, о том, рост 5%, 6% — это хорошо, да и 4% — не плохо. Никто не понимает, не обсуждает проблемы нашего собственного масштаба. Мы не адекватны масштабу собственной страны! Мы и в мышлении, в мыслях своих не адекватны этому самому масштабу.

Теперь собственно о доктрине. Я сказал, что мало кто обсуждает проблему масштаба и проблему времени, потому что максимум, что сейчас обсуждается на уровне власти, — это среднесрочная программа правительства сроком на 3 года. Ее никто, кстати, не видел. О ней говорят уже несколько лет, уже года 3 о ней говорят, она уже, видимо, должна быть выполнена, но поскольку ее никто не видел, никто даже не может упрекнуть правительство в том, что программа не выполнена. Это неправильные временные горизонты, это неправильные вопросы.

Если говорить о тех вопросах, на которые действительно следует искать ответ, то это вопросы гораздо масштабнее. Какой будет хозяйственная парадигма мира через 20-25 лет, какой будет характер разделения труда через этот период, соответственно, какое место мы могли бы занять в этом разделении труда? Чтобы понять, какое место мы могли бы занять, необходимо понять, какие сегодня у нас конкурентные преимущества, какие у нас сегодня есть ресурсы, чтобы двинуться по этому пути, и как двинуться по этому пути. Где узкие места, какие узкие места надо расшить, чтобы встать на эту траекторию через 20-25 лет. Какими параметрами должна обладать экономика России, чтобы зацепиться за эту тенденцию развития мира на следующие десятилетия.

Первый пункт относительно этого самого светлого будущего. Какой должна быть мощность экономики России? Мы говорим, что она сейчас слаба, а какой она должна быть? Сегодня это примерно $700 млрд. – ВВП России,  ВВП США — около $12 трлн., Китай – никто толком не знает, несколько трлн. долларов. Совершенно ясно, что эти 700 млрд. не позволяют даже обслуживать то богатство, которое было создано при советской власти.

Мы говорим о проблеме ЖКХ, что у нас скоро будут лопаться трубы, что мы не в состоянии обновлять стареющий жилой фонд, что мы не в состоянии содержать эффективно армию – это все правда. Потому что эти 700 млрд — это очень маленькие деньги, этих денег не хватает, даже для того чтобы поддерживать то, что уже было построено, не говоря уже о развитии.

Каким должен быть ВВП? Разные расчеты, в т.ч. отталкивающиеся от уровня жизни, исторических аналогий, оценок рынков, от возможных темпов роста, я не буду обо всем этом говорить, дают через 20 лет объем ВВП России примерно — $3,5 трлн. Это, примерный уровень Германии тоже через 20 лет.

$3,5 трлн.  – это хорошая цифра, это то, что позволяет иметь хороший госбюджет, позволяет иметь хорошую армию, позволяет иметь хорошее образование, можно детально расписать эту цифру, это то, что в принципе адекватно нам самим, нашему размеру, нашему количеству, нашим привычкам жить, получать образование, блага и т.д.

Какой темп роста для этого необходим? Совсем небольшой. Для того чтобы иметь через 20 лет $3,5 трлн., надо расти всего на 5-6% в год, в физическом выражении. 5-6% — это очень небольшая цифра! Это не рекордная цифра, Китай вон 20 лет растет на 10%! Это обычная цифра. Правда, сюда надо прибавить 2-3% роста курса рубля относительно доллара, потому что, знаете, рубль занижен относительно доллара. Конечно, по мере роста экономики, увеличения нашей силы, рубль будет укрепляться и дальше. Но главное — надо понимать, что это очень небольшие цифры, это не фантастика и не мечта.

Какой должна быть структура хозяйства? Как ни странно, если вы об этом задумываетесь, вы получаете совершенно однозначную картину. Однозначную, потому что здесь нет особо никаких альтернатив. Нет альтернатив – и нет места для вариантов и фантазий. Если вы посмотрите список 1000 крупнейших компаний мира, «Global 1000», который публикуется в Business Week, то вы увидите, что все ведущие страны мира, самые сильные в экономическом отношении, имеют примерно одну и ту же структуру своего хозяйства. Обычно в этот список входят компании из 5-8 отраслей. Всегда впереди финансовый сектор, банки, страховые компании, инвестиционные компании.

И всегда страны мира имеют очень сильную индустриальную основу. Мы привыкли слушать рассказы о том, что весь цивилизованный мир перешел в фазу высоких технологий, мы торгуем сырьем, и это страшное дело, нельзя торговать сырьем, надо переходить куда-то и как-то, не понятно как, к этим самым высоким технологиям. На самом деле все сильнейшие страны мира имеют очень сильную индустриальную основу. Эти самые 5-8 отраслей – это металлургия, машиностроение, нефтехимия, химия, строительство и т.д. Конечно, на вершине этой пирамиды несколько высокотехнологических компаний, например, фармацевтических. Или, например, Билл Гейтс со своей компанией (завышенной по цене раз в 10, я думаю) тоже входит в этот список. Конечно, это так. Конечно, придельным двигателем этих самых сильных экономик является hi-tech, несомненно. Но в основе всегда обычная, классическая индустрия.

В связи с этим можно вспомнить байку про знаменитого финансиста Уоррена Баффета. Когда несколько лет назад на рынке США был колоссальный бум интернет-компаний, деньги делались просто из воздуха, на бирже можно было взять деньги, даже не показывая бизнес-план. Надо было только заявить о намерении создать интернет-компанию, и акции уже продавались. Уоррен Баффет не покупал эти акции, а он — самый богатый человек в мире после Билла Гейтса, по-моему, $35 млрд. у него, в раза два-три больше, чем у Ходорковского, до недавнего времени. Так вот, он не покупал акций интернет-компаний, и все над ним стали смеяться, мол, старик выжил из ума. Рынок лопнул, сдулся в разы, если говорить о рынке высокотехнологичных компаний, куда входили и интернет-компании, люди потеряли огромные деньги. Уоррен Баффет обращается к акционерам своей копании, он любит писать письма, он каждый год им пишет письмо с отчетом. Он пишет: в то время как все игроки покупали акции интернет-компаний, я покупал акции таких прекрасных компаний, которые производят стекло, линолеум, лакокрасочные материалы. Далее прекрасная фраза: постарайтесь сдержать восхищение – рынок упал на 20%, а мы получили 10% прибыли.

Уоррен Баффет один из немногих, кто чувствует настоящее устройство экономики, он чувствует стержень экономики, чувствует ее сердцевину, он чувствует, что не подвержено колебаниям, когда экономику штормит, когда экономика переходит в кризис. И это видно по списку «Global 1000». Мы легко прикинули, какой примерно должен быть список этих компаний. Будете смеяться, но самой большой компанией мира будет российская компания, и она называется «Газпром».

Газпром в нормальном состоянии должен стоить около 1 трлн. долларов. Самая дорогая компания в мире сейчас стоит 300-350 млрд. — это General Electric и еще мало кто. «Газпром» несомненно — крупнейшая компания мира. Один очень серьезный британский финансист несколько лет назад мне сказал за обедом, что Газпром должен стоить 1 трлн. долларов. Я переспросил, правильно ли я понял, действительно ли $1 трлн. Он сказал: «Да, $1 трлн., и поэтому я здесь. Меня интересуют очень большие компании, а тем более самые большие компании в мире». Это было несколько лет назад, это казалось идиотизмом. Прошло несколько лет, Газпром стоит уже 100 млрд. и это кажется банальным и естественным, и рост продолжается, и люди делают огромные деньги на росте акций «Газпрома». И если мы посчитаем запасы Газпрома, с одной стороны, с другой стороны – стоимость альтернативных источников энергии для Европы, которые все зависят от Газпрома, то мы очень легко выйдем на цифру, приближающуюся к этому самому $1 трлн.

Нам кажется это странным: у нас весь ВВП $700 млрд., а один «Газпром» уже должен стоить 1 трлн., ну, 900 млрд., это почти трлн. Это к вопросу о масштабе. Естественно, такие компании, как «Лукойл», «Сургутнефтегаз», «Сбербанк» должны стоить по 100-200 млрд. В том же масштабе — «Норникель», электроэнергетика, «Внештогбанк». Сумма компаний, входящих в эту «Global 1000», через 20 лет должна составить суммарный капитал в размере не менее $2 трлн. И это правильное соотношение, примерно 66% от ВВП России на тот год. Правильное, в смысле — наблюдаемые соотношения между капитализацией компаний, входящих в «Global 1000», для каждой страны и ее ВВП равняется примерно примерно как раз 50-60%. У США, правда, 90%, у Великобритании — 100%, но это страны с немного раздутой капитализацией.

И, конечно, это должны быть компании из разных секторов промышленности, о чем я говорил, когда говорил о других странах. И, конечно, мы не должны стесняться того, что у нас будет много сырьевых компаний, и нефтяных, и "Норильский никель", и "Русский алюминий", мы не должны этого стесняться, потому что это абсолютно естественное конкурентное преимущество.

Откуда, где эти источники развития, чтобы достичь этих самых $3,5 трлн., чтобы у нас в списке «Global 1000» было не 9 компаний, как сейчас, а 40 или даже 50? Два аспекта — внутренний рынок и внешний рынок, и мы их по очереди рассмотрим.

Внутренний рынок. Внутренний рынок за последние годы, начиная с 1999 года, после финансового кризиса, рос очень быстро. Ведущие компании росли со скоростью десятки процентов, может быть, — сотни процентов в год. Мы видели, как на глазах создавались рынки, как на глазах создавался российский средний класс, я пока имею в виду его потребительский аспект. Мы видели возможную скорость создания новых рынков.

По нашим оценкам, через 20 лет наш потребительский рынок может составлять примерно $2 трлн. Пищевая промышленность везде лидирует — $400 млрд. почти весь наш ВВП.

Строительство. Сейчас много говорят о строительстве. У нас вводится, если я не ошибаюсь, 30 или 40 млн. кв. м в год. Строительство объявлено национальным проектом, и это правильно, уже какие-то усилия предпринимаются в области развития ипотеки. В сущности, масштаб должен быть увеличен в 10 раз. Когда говорят: вот, давайте мы сейчас будем строить, примем какие-то решения, сделаем инвестиции в какую-то компанию $1 млрд. — опять неправильный масштаб, это масштаб, не соответствующий задачам, не соответствующий даже тому, чем должна стать экономика и этот сектор конкретно.

Важный аспект — насчет открытости и закрытости экономики. Часто спорят, говорят, что экономика должна быть открытой, тогда она будет черпать какие-то технологии, инновации, профессионалов – все правильно. Но некоторые сектора экономики не должны быть открытыми.

Мне совершенно ясно, что там, где мы можем что-то делать, где мы в состоянии работать сами, мы должны эти сектора закрывать. У нас как заклинание повторяют тезис о равных условиях конкуренции. И почему-то не принято анализировать — у нас на рынках существуют равные условия конкуренции или нет. Например, рынок легкой промышленности. Вроде бы и известно, что рынок подвержен колоссальному давлению со стороны Китая, но китайские товары – это, преимущественно, серый и черный импорт, это товары, которые нелегально пересекают границу и с которых никто не берет никаких налогов, ни таможенной пошлины, ни НДС и т.д. В то время как с наших производителей за производство таких товаров берут налоги. Совершенно ясно, что китайские производители находятся на рынке в совершенно не равных конкурентных условиях с нашим производителем. И совершенно ясно, что мы должны предпринять меры любой степени жесткости, чтобы закрыть наш рынок от подобного рода грабительского наступления.

Отсюда роль государства. Строительство сегодня вводит 30 млн. кв. м в год, а надо на 200 или даже 300. Может ли рынок сам по себе, могут ли компании сами по себе выйти на уровень 300 млн кв. м? Могут, но лет за 100. А нам нужно быстро. Принято полагать, что государство не должно вмешиваться в развитие рыночных сил, если они уже есть (а они есть). Это неправда, это неправильная позиция.

Я ссылался на Германию, на проект послевоенной социальной рыночной экономики. Германия была разрушена после войны, жилищный сектор был в очень плохом состоянии, и вот в этих условиях рыночного хозяйства государство приняло совершенно осмысленные меры. А именно: все инвестиции, направляемые любой компанией на жилищное строительство, не облагались налогами. Кредиты, выдаваемые компаниям — промышленным компаниям, строительным компаниям — на жилищное строительство, выдавались под 0%, деньги выдавались бесплатно, ставки субсидировались государством. Средства в госбюджете Германии, направленные на развитие этой отрасли, составляли 5-7%. Это больше, чем у нас сейчас идет на образование и здравоохранение, чуть ли не вместе взятые. Но это была осмысленная политика, направленная на то, чтобы дать каждому немцу жилье. При этом рыночной экономики никто не отменял, жилье строилось частными компаниями, и частные компании субсидировались государством.

У нас это считается невозможным — невозможно, чтобы государство поддерживало частные компании. Отсюда непонимание роли государства и того, что такое сильное государство и слабое государство. Принято считать, что государство не должно вмешиваться в процесс и быть из-за этого как бы слабым. С другой стороны, говорят, что у нас государство сильное, он вон, видите, что делает, забирает частные большие нефтяные компании, например. Фактически мы наблюдаем сейчас такую вот скрытую национализацию – и это сильное государство. Это не правильное понимание.

Потому что так ведет себя слабое государство, которое не уверено в завтрашнем дне, которое видит всего на несколько лет вперед, а не на десятилетия вперед. Которое хочет подстраховаться на случай неожиданностей, в том числе политических, которое хочет иметь гарантированный доход в свой бюджет от сырьевых отраслей, от сырьевых компаний. Сила государства в том, что оно в состоянии организовать работу частного бизнеса так, чтоб он получал результаты и для себя, и для страны в целом. В этом отношении наше государство слабое. Не сильное, а слабое.

Это хорошо было видно, когда появились результаты монетизации льгот в январе этого года. Вы, может быть, помните, как после этого пенсионеры, бывшие льготники вышли на улицы протестовать, а наше государство, правительство начало тут же сдавать позиции, стало увеличивать компенсации, раздавать деньги – возьмите деньги, только уйдите с улицы.

Несколько лет назад я был в Лондоне, это было незадолго до начала войны в Ираке. Там была манифестация, в ней принимал участие миллион человек. Весь центр Лондона был перекрыт – миллион человек против войны в Ираке. Английское правительство не прислушалось к мнению миллиона человек, оно вступило в войну в Ираке. Это сильное правительство, сильное государство, потому что у него есть мандат, полученный на выборах, и правительство считает, что этого достаточно, оно ответственно за политику страны. Наше правительство, увидев не миллион человек, а всего лишь тысячи и десятки тысяч пенсионеров, испугалось и немедленно побежало назад. Вот разница между силой и слабостью.

Сила не в том, что они смогли провести реформу, я считаю, правильную, в принципе, а как только, скорее вопреки себе, вопреки собственной позиции провели эту реформу – не было б президента, они никогда не решились бы на эту реформу.

Второй аспект это мировой рынок. Я говорил о внутреннем рынке, говорил о том, что мы можем иметь примерно через 20-25 лет. А теперь что касается мира. Здесь надо коротко затронуть такой теоретический аспект: мы придерживаемся концепции длинных волн и считаем, что ведущие страны мира в экономическом отношении развиваются примерно по тем же самым длинным волнам Кондратьева, по циклам Кондратьева. Каждый цикл включает в себя по три фазы – развитие, рост, стагнация. Я, чтобы укоротить рассуждение, на примере двух послевоенных волн поясню, что это такое.

Лидер послевоенной экономики — это США. По нашему мнению, США прошли две фазы, два длинных цикла Кондратьева. Первый цикл — это 50-е, 60-е, 70-е годы. Первая фаза, развитие в 50-е гг., – это выбор парадигмы развития, а именно построение общества всеобщего благосостояния, основанного на простых вещах: дом, автомобиль, дорога, образование. Это невиданный в истории скачок уровня жизни людей. 60-е годы – это фаза роста. То самое процветание, которое было достигнуто, благодаря инновациям и инвестициям, сделанным в 50-е гг. на фазе развития. В 70-е годы стагнация, тряска, энергетический кризис, частые спады экономические и т.д. В 80-е годы — новая фаза развития, принимаются новые решения – «рейгономика». Компьютеры появились, новые средства связи появились. Появились новые идеи, глобализация заработала в полной мере, была создана в общих чертах мировая экономическая система. В 90-е годы — опять фаза роста, когда лет 10, наверное, или 11 западный мир и США развивались без экономического спада, когда стало казаться, что это навсегда, а закончилось все крахом на фондовом рынке. А сейчас ведущие страны мира опять находятся в фазе стагнации, так же, как в 70-е годы.

Совершенно ясно, что мир выйдет из фазы стагнации в ближайшие годы, не позднее 2010- 2015 годов. Когда выйдет, точно сказать нельзя, он выйдет тогда, когда станут ясны ориентиры следующего цикла развития. Когда будет понятно многим игрокам, тысячам игроков, на чем нужно делать бизнес, куда нужно вкладывать деньги, какие инновации становятся ключевыми. Тем не менее, какие-то общие представления есть, они более или менее очевидны.

Скажем, какой будет тройка лидеров через 20 лет? Очевидно: это США, Китай и Индия. На днях приезжал премьер-министр Индии, я встречался со многими предпринимателями Индии, никто из них не сомневается — через 20 лет Индия будет третьей экономикой мира. И это же очевидно – экономика растет быстро, решения приняты долгосрочные. У них нет среднесрочной программы развития на 3 года, у них есть долгосрочная программа развития, и в том числе по отраслям. И непонятно, что может остановить Индию в этом ее росте. Про Китай мы все знаем лучше.

Если говорить о конгломератах, то, конечно, ЕС будет, наверное, третьим субъектом мира (если не по странам считать, а по конгломератам), будет США, Китай и ЕС. А мы? Мы со своими 3.5 трлн.долл. должны стать пятыми-шестыми. Вот если мы туда влезаем, в первую пятерку-шестерку, мы более или менее адекватные игроки, мы в состоянии более или менее адекватно взаимодействовать с ведущими игроками мира. Если нет – то мы никто. Индусы это прекрасно понимают.

Мы с ними беседовали, я им эти цифры называл – они радостно кивают головами, «да, конечно». Сейчас с нашим товарооборотом в $2 млрд. им даже не интересно с нами разговаривать. Мы в 60-х годы строили у них заводы, проводили индустриализацию, а теперь они приезжают сюда, чтобы получить доступ к сырьевым ресурсам Сибири, их интересуют энергия и сырье, мы для них стали сырьевым придатком.

Таким образом, первый пункт, если говорить об этих колоссальных изменениях структуры хозяйства, рост Китая и Индии, то первый тренд следующей длинной волны – это выравнивание экономического развития мира. Причем феноменальное выравнивание. Если раньше говорили о неком «золотом миллиарде», то скоро придется говорить о «золотых» двух, может быть, трех миллиардах, потому что если страны будут расти так быстро, никогда не достигнут они уровня жизни Европы, но, тем не менее, это будет приличный уровень жизни.

В связи с этим возникает постоянный очень высокий спрос на ресурсы, на природные ресурсы, энергетические и т.д. Фундаментальная причина высоких цен на нефть – конечно, спрос со стороны Китая, а не локальные колебания. Пока спрос на нефть Китая будет высок, до тех пор и цена на нефть будет держаться высокой, если, конечно, кто-то не предпримет специальных усилий для снижения этой цены.

Отсюда – следующая тема. Спрос на ресурсы — это первое. Второе. Ясно, что такие высокие цены тормозят развитие, во-первых. Во-вторых, их может просто не хватить, если их так хищнически тратить. Чтоб обеспечить почти 3 млрд. жителей (это Китай и Индия более или менее достойной жизнью, придется экономить ресурсы. Отсюда вторая тема волны – это ресурсосбережение и энергосбережение. Мир не в состоянии будет обслужить такое количество людей.

Следующий ресурс – территория, которая занимает почти половину Евразии. Она же пуста, эта территория, это зона транзита, с запада на восток, с севера на юг. Эта территория, где должны быть железные дороги, автомобильные дороги, хабы построены, должны быть трассы авиаперевозок, должны быть современные средства связи и т.д. Наша территория – это ресурс для создания сетей, связывающих Восток и Запад.

Геополитический фактор, с которого я начал, — это несколько иное. Все эти 13 стран в случае слабости России могут быть нашими врагами, а в случае силы России могут быть партнерами или даже союзниками. Если мы сильны, если мы в состоянии быть им полезными. Если мы в состоянии обеспечить доступ или переработку ресурсов и предоставить их Китаю – мы им полезны, мы связываем Китай своими экономическими действиями.

Образование – следующий пункт, которым мы можем похвастать. Мы не все еще потеряли в области образования, что-то еще осталось. Наше образование вполне себе уникально, оно обладает определенными конкурентными преимуществами, оно отличается от того (я говорю о лучших образцах), что есть в Европе, есть в США, есть в Азии, есть в том же Китае. Образование надо рассматривать как ресурс для собственного развития, внутреннего, и как экспортный ресурс.

Какие у нас ограничения? Есть два фундаментальных ограничения. Первое – это финансовая система. Наша финансовая система чрезвычайно слаба. Вот привыкли говорить тоже: у нас много денег, нефтяных денег, бюджет ломится от денег, надо их куда-то пристроить, Стабилизационный фонд огромный, Центральный банк накопил $160 млрд., в Стабилизационном фонде, кажется, 40. Всего — 200. У нас путают деньги и капитал, наличные и капитал.

Эти деньги, пусть их даже $200 млрд., в сущности, карманные деньги, это те деньги, которые надо потратить на текущие нужды. Они не могут быть основой экономического развития, активы могут быть основой экономического развития. Существует фундаментальное соотношение между стоимостью активов в любой стране, основанной на капитализме, и ВВП, который производит эти активы, это соотношение 5:1. Это соотношение открыл Фернан Бродель для всех стран, начиная с капиталистических городов Италии. Таким образом, если у вас активов 100 рублей, то вы должны производить добавленной стоимости в год на 20 рублей.

В США базовое соотношение – 5:1, Япония, Германия, Франция – 6:1, Великобритания 7:1, у нее очень сильный финансовый рынок, даже в Китае соотношение 3:1, в Бразилии 2:1. А у нас 1:1. Ведь что это означает? Это означает, что экономика хозяйства перегружена. Когда у вас соотношение 5:1, это значит, ваши 10 рублей активов производят 2 рубля добавленной стоимости – 20%. А когда у вас соотношение 1:1, это значит, что из года в год ваши 10 рублей вынуждены производить еще 10 рублей добавленной стоимости.

Следовательно, на самом деле нужно говорить об очень сильном напряжении страны. Когда активы, как у нас, равны ВВП, это значит, что, в сущности, у нас нет капитализма. Потому что капитализм есть там, где много капитала, капитал производит добавленную стоимость, часть которой опять превращается в капитал. Возникает вопрос: можно ли это изменить? Можно. Только государство в состоянии так управлять финансовой системой, чтобы наращивать капитализацию экономики, наращивать активы. Только у государства есть функция, которая отличает его от всех других хозяйствующих субъектов – деньги напечатать, например. Никто не может напечатать деньги, кроме государства.

У нас Центральный банк не рефинансирует народное хозяйство. Нигде в мире в период развития не было такого, чтобы Центральный банк отказывался выполнять одну из своих главных функций – рефинансирования хозяйства, рефинансирования частной банковской системы. Министерство финансов отказывается выпускать государственные ценные бумаги, потому что они напуганы опытом 1998 года, когда рухнула пирамида ГКО и экономика оказалась в кризисе. Они боятся выпускать государственные ценные бумаги, хотя во всем мире государственные ценные бумаги являются фундаментом правильно поставленной финансовой системы. Если нет фундамента – нет финансовой системы.

Два главных государственных института, которые должны управлять и создавать финансовую систему, отказываются это делать. Ссылаются на опыт Запада, что западные страны, западные центральные банки не занимаются рефинансированием вот в том смысле, в котором говорю я, ну, очень короткое рефинансирование, на сутки, фактически. Да, если у вас отношение активов к ВВП 5:1 или 7:1, как в Великобритании, у вас нет необходимости рефинансировать банки, они и так уже большие. А если 1:1, как у нас, то необходимо предпринимать специальные усилия для наращивания мощности финансовой системы.

Второе ограничение, как это ни странно, — это неразвитость индустриальной структуры. Я приведу один пример, чтобы стало понятно, что я имею в виду. Уже долгое время растут цены на бензин. Раздаются крики, что надо ограничить рентабельность нефтяных компаний, надо ввести прямое регулирование цен, надо, видимо, сажать в тюрьму нефтяников за преступный сговор и т.д. Полная ерунда.

Во-первых, там налоги очень большие, и об этом все знают, президент Путин даже об этом сказал, доля на бензин в налогах – процентов 70%. Но главная причина не в этом, главная причина в том, что многие нефтеперерабатывающие заводы построены до войны. Это заводы фундаментально не эффективные: чем больше вы загружаете эти мощности, тем хуже получается бензин, тем дороже получается бензин. Решение только одно – снести бульдозером  все эти заводы и построить новые. Потому что плохой и дорогой бензин, и дефицитный бензин приводит к росту цен, таким образом, источник роста цен и инфляции — это не картельный сговор, а низкое качество производственных фондов.

Такая же ситуация с цементом. Жесткая финансовая политика, которая ведет к ограничению кредита (я не стал подробно говорить чуть раньше, когда говорил про финансовую систему), к повышению процентных ставок. Жесткая финансовая политика в конце концов ведет к тому, что невозможно обновлять производственные фонды, спрос на ресурс не удовлетворяется, и цены растут. Истинная причина инфляции сегодня в России — политика центральных денежных властей.

И третий пункт ограничений – это отсутствие стратегического видения у государства. Если все время оставаться в парадигме трехлетней среднесрочной программы, ничего сделать нельзя. Это совершенно ясно. С другой стороны, стратегическое видение становится сильным политическим ресурсом. Тот, кто выходит на сцену и говорит: "Я знаю, как, что будет через 10-20 лет", тот получает дополнительный рычаг для политической игры. Пока никто не хочет этого сделать, к сожалению.

Последний пункт, совсем коротко, потому что он самый туманный. Как добиться перехода — к политике, к этому будущему, к росту на основе новых трендов. Первая часть понятна, и здесь нет вопросов – это политика роста. Она много раз обсуждалась, здесь есть элементы и налоговой политики, и монетарной политики, о которой я говорил чуть выше. Центральный банк, Министерство финансов, инновационная политика, тоже очень часто обсуждается, специальная экспортно-импортная политика, мы касались темы Китая и защиты некоторых секторов нашего рынка от наглого нападения.

Добавить комментарий