Приживется ли у нас демократия?

Полит.ру
Лекция Евгения Ясина

В этой теме я выделяю два подхода (хотя в принципе их больше). Один подход говорит, что у нас все хорошо: у нас рыночная экономика, своя демократия, не совсем такая, как у других, она управляемая или суверенная, но такая, какая нам подходит. Она лучше всего для России, потому что такой народ и т.д. Другая позиция заключается в том, что мы, наоборот, имели демократию в 90-е гг., в данном случае в начале 90-х или между 1989 и 1993, потом мы ее утратили, а сейчас мы ее теряем ускоренными темпами, скоро, вообще, ничего не останется, и это трагично. Вопрос: что ближе к истине?

Мне хочется начать с того, зачем нам вообще демократия. Это очень серьезный вопрос.

Более-менее современное начало демократии относится ко времени завершения «славной революции», к 80-м гг. XVI в., когда Карл II вернулся на престол и попытался вернуть все порядки, которые были при его отце, но ничего не вышло, потому что у парламента была слишком большая сила. Парламент тоже хотел вернуть дело назад, но не мог справиться. Образовалось такое равновесие, какое недавно было в Киеве на Майдане. В таких условиях начинают появляться возможности, когда разные стороны, ориентируясь на это равновесие, должны решаться на то, что признаются некие правила, и дальше живем по этим правилам.

Если прецедент за прецедентом эти правила соблюдаются, обнаруживается некоторое преимущество этого порядка. Во-первых, это недопущение использования насилия в частных интересах. Государственная власть – это насилие с целью поддержания порядка, в общих интересах, а тирания – это использование насилия в частных интересах. Демократия дает это преимущество, она исключает тиранию и не допускает использование насилия в частных интересах. Во-вторых, она обеспечивает соблюдение прав и свобод, дает наилучшие возможности для защиты интересов граждан (ими самими, конечно), она обеспечивает редкое сочетание стабильности и динамичности.

Много раз в период существования более-менее зрелой демократии Западу по разным причинам предрекали гибель, говорили о закате Европы, о прочих страстях, но, в конце концов, именно благодаря соблюдению демократических порядков все эти кризисы разрешались, и цивилизация совершала следующий шаг вперед.

У демократии есть определенные издержки. Я, прежде всего, выделяю трудности согласия. Пока договоришься о каких-то совместных действиях, решениях, можно сойти с ума, хочется послать все к черту и сказать: «Ну, ладно, пускай кто-то один решает». В этом смысле можно говорить о преимуществе единоначалия и преимуществе бюрократии. Другая проблема – проблема компетентности. Когда большое количество людей голосует или обсуждает какую-то проблему, это всегда очень муторно и некомпетентно. Поэтому лучше возложить все на специалиста. Недавно коммунисты предложили референдум из 18 вопросов, и Вешняков возразил по 16 из них. Он сказал, что они по Конституции не относятся к вопросам, которые можно решать на референдуме. В данном случае я признаю его правоту, нельзя все решать толпой. Это означает, что определенное преимущество имеет технократия, и с этим приходится каждый раз сталкиваться.

Но преимущества демократии перевешивают, поэтому У. Черчилль сказал, что это самый плохой способ управления, но все-таки не придумали ничего лучше.

Я назову минимальный набор признаков, по которым можно отличить демократическую страну от недемократической. Я не выдумывал, я брал какие-то источники. Для того, что я буду сейчас вам говорить, я воспользовался, прежде всего, работой Роберта Даля о демократии. 1) Выборность, свободные выборы, 2) политическая конкуренция и сменяемость властей, разделение властей, свобода слова и информации, свобода ассоциаций, возможность объединения в партии с целью участия в политической конкуренции, свобода предпринимательства и право собственности, экономическая конкуренция, всеобщие гражданские права в том смысле, что все граждане имеют равные права пользоваться всеми теми институтами, о которых я сказал выше.

С моей точки зрения, демократия есть пакет, о котором я сказал. Если он не полон, это не совсем демократия, либо демократия со специальными названиями. Как недавно сказал, по-моему, Шендерович, если добавляют какое-то слово, это уже не то. Эти признаки, свойства важны, чтобы можно было воспользоваться преимуществами, правда, и разделить проблему.

В самой демократии можно выделить демократию участия и элитарную демократию как некие равные альтернативы того, что может быть. Но демократия участия – это такая мечта, очень красивая, почти нигде не реализуемая. Пожалуй, в большей мере она развита в Скандинавии, Голландии, Бельгии, Швейцарии — и, пожалуй, все. Это все небольшие страны с пропорциональными избирательными системами.

Демократия участия предполагает еще несколько  признаков в дополнение к тем, которые я уже назвал. Это — эффективное участие, включенность граждан в общественные дела с равными возможностями, равные голоса, информированность, то есть граждане должны быть в курсе общественных дел, интересоваться информацией, для того чтобы они могли принимать компетентное участие в решении.

И очень важный вопрос – контроль за повесткой дня. Это означает, что общество само должно выбирать, какие вопросы важные, какие неважные, какие требуют голосования, какие не требуют. Если вы эти полномочия кому-то делегируете, в большинстве случаев это предопределяет решение. Поэтому определение повестки дня – это то,  что делегировать нельзя, оно общего решения.

Демократия участия – это то же самое, что в идеале гражданское общество. У нас популярно утверждение, что мы не можем позволить себе демократию, потому что у нас нет гражданского общества. Могу высказать свою точку зрения. У нас тогда демократии не будет никогда. А не будет демократии, не будет и гражданского общества. Поэтому к этому нужно отнестись диалектически, посмотреть, какие есть другие варианты.

Во время Второй Мировой войны, по-моему в 1943 г., известный, я бы даже сказал, великий экономист Йозеф Шумпетер написал книжку «Капитализм, социализм и демократия». Там он ввел понятие «элитарная демократия». Я это специально подчеркиваю, чтобы никто не заподозрил, что это я предложил этот термин и что я «за» элитарную демократию.

Только что мой коллега, Виктор Меерович Полтерович, академик, очень известный экономист, меня с издевкой спросил: «Вы сторонник элитарной демократии?». Я не сторонник элитарной демократии, это придумал Шумпетер. Он сказал: как вы хотите получить демократию участия и сделать так, чтобы при этой демократии большинством голосов или вообще полным единогласием принимали решения, которые ведут к всеобщему благу, – такого не бывает, это не получится.

Поэтому не будут люди все вместе сидеть на собрании, как мы здесь сидим, вырабатывать повестку дня, решать все конкретные вопросы и определять, при каких условиях решения будут соответствовать предпочтениям всех, кто сидит в этом зале или является гражданами этого общества. Такого рода идеи были со времен Руссо, со времен Великой Французской революции, но нигде это не удалось реализовать. Шумпетер упростил задачу, он сказал: представьте себе, что у вас есть общество, в котором группы людей объединяются и предлагают обществу программы и лидеров, эти группы, эти партии. Они участвуют в политической конкуренции, где избиратели выбирают партию и лидера, чья программа им больше нравится. Но это уже не прямая, это представительная демократия, но, тем не менее, демократия, потому что она позволяет реализовать все преимущества, о которых я говорил. Хотя, конечно, есть пуристы, которые говорят: «Нет, это не демократия».

И вообще, вы найдете огромную критику западной демократии, в которой говорится: там олигархи, влияние денежных мешков, нефтяных магнатов, тех, кто делает вооружение, политиканов и т.д. – все это будет правда. Так несовершенно устроен мир. Если вы устроили общество так, что там внутри есть политическая конкуренция, вы можете ожидать, что на очередных выборах тех, кто был коррумпирован и решал не лучшим образом, вы замените. Есть надежда, что эта устойчивость, сочетание стабильности и динамичности будет продолжаться, что те, кто в этот раз проиграл, могут надеяться, что в следующий раз они выиграют.

Я должен сказать, что есть некоторые вещи, которые доказаны в экономической теории, теории общественного выбора. Это научные достижения, которые показывают, что в действительности демократические процедуры позволяют добиваться того, чтобы было равновесие без участия арбитра. Это важно. Потому что если вам для системы требуется некий арбитр, некое высшее звено, которое будет выступать судьей по поводу некоторых решений, то он и будет властвовать, это уже будет не демократия.

Можно прибегать к услугам арбитра, но мы должны знать, что возможность равновесия, так называемое равновесие по Нэшу (тому самому, которого играл Рассел Кроу в известном фильме «Игры разума»), доказана теорией игр — что оно существует. Равновесие обеспечивает поддержание стабильности без арбитра, и это решение близко к оптимальному (оно не оптимально, но близко к нему) состоянию общества, удовлетворению, получению максимума общественного блага.

Я это все говорю, чтобы было понятно. Я верю в то, что доказано, что элитарная демократия по Шумпетеру… Элита – это не имеется в виду количество людей, которые занимают руководящие должности, это совсем другое. Элита – это собрание лучших, это люди, которые получают удовлетворение от того, что они заботятся, работают ради общественных интересов. Они способны достичь консенсуса в отношении некоторых принципов, например, согласиться с правилами демократии и не прибегать никогда к темным инстинктам толпы – это главные условия, которые  существуют для элиты.

Если такая элита существует и существует работающий социальный лифт, который обеспечивает оборот людей между обществом и элитой, то это общество является вполне демократическим несмотря  на то, что в нем нет полноценного участия граждан. Кстати говоря, оно имеет то преимущество, что позволяет соединить достоинства демократии и технократии, принимать компетентные решения.

Я просто хочу сказать, что гражданское общество, зрелое для того, чтобы появилась демократия, необязательно: пускай будет похуже, но все же это будет демократическая система. И мне кажется, что такая система может быть построена в России. Не верно

Было ли когда-нибудь в России что-нибудь подобное? Я пытался это выяснить, нашел пять эпизодов в российской истории, когда появился шанс создать народное представительство. Это не Новгород, не Псков и не Вятка, там были примеры вечевой или прямой демократии. Я обратился к более поздним временам, потому что от этих институтов к современности не ведут никакие нити. Для нас история интересна, прежде всего, потому, что она позволяет проследить, какие нынешние институты коренятся в тех институтах, которые были раньше.

Если в истории древних Афин были институты, которые потерялись, и потом их легче было найти где-нибудь в городах Северной Италии или Нидерландах, но не в самой Греции, то для Греции они представляют чисто исторический интерес. Если вы сегодня говорите, что в России есть пережитки крепостного права, и мы каждый раз готовы соединить в себе качества вороватости, постоянного недовольства начальством и в то же время покорности, то это означает, что ниточка от крепостного права тянется.

Я нашел в нашей истории всего пять таких эпизодов, не буду подробно говорить. Первый такой эпизод – это смута, когда было достигнуто соглашение с польским королевичем Владиславом комиссией во главе с боярином Салтыковым о том, что король принимает на себя обязательства выполнять определенные правила игры и будет руководствоваться решениями Земских соборов. После этого (или до этого, я не помню) была подкрестная запись князя Василия Шуйского, который подписал обязательства такого рода, но тогда не сложилось. Вообще, если мы возьмем все остальные случаи, то они имели место тогда, когда государство терпело поражение, ослабевало и было вынуждено обращаться к поддержке каких-то слоев общества, и восстановление силы государства всегда было восстановлением деспотического государства, и вместе с этим предпринятая попытка кончалась.

Другие попытки были:  Земский собор 1648-1650 гг., когда было принято Соборное уложение на основе челобитных посадских людей,  дворянства. Следующая попытка – это реформа Александра II. Затем – Манифест 17 октября и революция 1905 г. Потом – период между Февральской революцией и разгоном Учредительного собрания.

Больше я, к сожалению, не нашел. Мне еще говорили о каких-то эпизодах: о верховниках, о деятельности Сперанского или декабристах, — я каждый раз говорил, что это была деятельность небольшого числа свободолюбивых людей, которые думали о благе Родины, но не возникало никакого общественного движения. Поэтому я не стал их рассматривать, это, действительно, интересно, это относится к нашей либеральной традиции, но с созданием демократической традиции в России это не связано.

Я пришел к выводу, что по-настоящему демократической традиции в России не было. Было очень много выдающихся мыслителей, это очень важный след в нашей истории, но мало дающий для того, чтобы мы могли построить современную демократическую систему управления.

Вот началась новая демократическая волна. Естественно, это Перестройка, реформы 90-х гг., что это? Это шестой эпизод или переход России на какие-то новые рельсы? Собственно, я и назвал свою книжку «Приживется ли демократия в России», потому что я надеялся ответить на этот вопрос, я на него не ответил. Я закончил тем, что я ответить не могу, но могу обрисовать условия, при которых это может превратиться из шестого эпизода в развитие по новому пути, переход России в другую колею, на другую дорогу.

А то, что происходило в 80-90-е гг., я бы сказал так: там не демократия в полном смысле этого слова, потому что там был как бы вздох свободы, это был какой-то национальный подъем, не общенациональный, скорее локальный, локализованный в отдельных городах против коммунистов, это было такое отрицание. Поэтому я ее назвал «протодемократией», а не просто демократией, поскольку она не опиралась на те институты, без которых демократия существовать не может.

В 1993 г. этот этап протодемократии закончился вместе со стрельбой по Белому дому. Я хочу по этому поводу сказать одну вещь: думаю, с этого момента зародилась управляемая демократия, в 1993 г. Ельцин совершил государственный переворот. Лично я сторонник этого переворота, потому что тогда не было условий для строительства демократии, мы делали только первые шаги, для нас гораздо важнее было создать условия для демократии, в этом смысле либеральные рыночные реформы были важнее. Но это мои рассуждения, я так воспринимаю действительность, знаю, что по этому поводу есть разные точки зрения.

Управляемая демократия родилась где-то между 1993 и 1996 гг. В 1996 г. она испытала первый триумф, этот триумф нужно оценивать не по сравнению с победой Зюганова на выборах, о чем потом Владимир Александрович Гусинский жалел, что он помогал Ельцину, лучше бы победил Зюганов.

Я напомню, что, на самом деле, альтернативой был не Зюганов, а государственный переворот, еще один государственный переворот, потому что один был в 1993 г., а в 1996 г, вы знаете, уже перекрыли вход в Государственную Думу, и Александр Васильевич Коржаков уже все подготовил, и указ, подготовленный на подпись, лежал уже у Ельцина. И только вторжение Чубайса, Черномырдина и еще каких-то людей остановило Ельцина, он выбрал этот вариант голосования сердцем, управляемая демократия, которая опиралась бы на покупку общества шестибанкирщиной и т.д.

С моей точки зрения, это был определенный шаг вперед, потому что государственный переворот, если он делается один раз, второй, он превращается в институт. Есть такая русская поговорка: поступок рождает привычку, привычка рождает характер. С моей точки зрения, это формула формирования общественных институтов, которые закостеневают и приобретают такую силу, что избавиться от них очень трудно.

Вот так мы прошли этот период. Тогда у нас был некоторый революционный период, когда нужно было решать три важные национальные задачи: экономическую (переход от плановой системы к рынку), национальную (переход от империи к национальному государству) и третью – политическую (переход от тоталитаризма к демократии). Первую и вторую задачи мы более-менее решили. Решили – значит вернуться назад уже не удастся, это невозможно. А политическая ситуация, к сожалению, другая.

Моя любимица Лидия Федоровна Шевцова формулирует эту проблему так: «Мы бы ее решили, если бы поменяли российскую традицию распоряжения властью, механизм моносубъектности политики». Если бы тогда получилось, если бы, скажем, Ельцин выступал не как отец отечества, а как представитель определенной партии, эта партия продержалась бы до первых выборов, потом пришла какая-то другая, то ситуация изменилась бы. Мы не ушли от принципа политической моносубъектности, мы не ушли от российской традиции распоряжения властью.

Эта традиция, в принципе, не является достоянием только России, она является достоянием определенной группы стран, находящихся на определенном уровне развития. Леонард Харрисон формулирует это так: «Если вы получили власть, ни за что ее не отдавайте, держитесь за нее всеми конечностями, всем, чем можно, и расчищайте поле, чтобы вокруг не было конкурентов. Второе – это как можно больше загребайте богатство». Эта традиция присуща, в значительной степени, зрелому феодализму. Леонардо Харрисон описал ее для Латинской Америки, вообще-то говоря, она наблюдается во многих странах. Русский человек, который это все прочитает, он говорит: «Аа, это мы!» К сожалению, это все осталось.

Путинский этап. Для него сделали какие-то заготовки, он всем этим воспользовался. Сначала (мне немного неприятно в этом признаваться) у меня были какие-то надежды, потому что он пришел как альтернатива Примакову. Примакова я хорошо знал, Путина не очень хорошо, друзья мне сказали, что это очень дельный человек, что он будет проводить либеральные реформы и укреплять государство. Он этим и занимался. Но потом мы видели, что по целому ряду пунктов он просто повернул отчасти под флагом политической стабилизации, которая действительно была необходима. Он прошел, на мой взгляд, критическую точку: все, что могло прорасти в демократическую систему, из управляемой демократии — в элитарную или в какую-то более развитую, уходит.

Федерация практически ликвидирована, причем первые шаги были вполне естественны, я имею в виду федеральные округа, изменение статуса Совета Федерации, мне это кажется вполне разумно, но дальше это потеряло всякий смысл, особенно с назначением губернаторов, с введением новой избирательной системы это уже изменилось качественно. То же самое можно сказать и о партиях, парламенте и выборах. Есть упрек: мы такой народ, что нам партии мешают, не то что мешают, но мы их не признаем. Во-первых, потому что была КПСС, она всем надоела, во-вторых, потому что это не присуще русскому человеку, он это не любит, не принимает и т.д.

Но, вы знаете, Вячеслав Никонов, известный политолог, до того, как стал защищать позиции с назначением губернаторов, объяснял, что партии не приобрели у нас роли, потому что никогда не предлагался приз, за который есть смысл бороться с помощью партии. Что имеется в виду? Имеется в виду власть. Если вы предлагаете партии максимум — фракцию в парламенте, причем не ту, которая осуществляет власть, потому что даже если вы «Единая Россия» и у вас там самая большая фракция, все равно не вы правите, правят в Кремле. Тот приз — маленький, недостаточный для того, чтобы люди вкладывались в эти партии, чтобы партии могли добиться власти, реализовать какую-то программу и т.д. Именно поэтому эти партии у нас не развивались, им никто не обещал никакого приза, за который стоило бороться.

Я не буду говорить о свободе печати, это ясно. Достаточно сказать слово «НТВ». На наших глазах произошло усмирение бизнеса. Я специально перечисляю все эти позиции, потому что ясно, что наведение порядка и законности в экономике не было исключительным мотивом этой деятельности, все это нужно было для каких-то целей, я не буду возвращаться к определению российской традиции распоряжения властью. Я напомню такой момент 2003 г., когда господин Белковский подготовил доклад про заговор олигархов. Несколькими месяцами позже господин Павловский подготовил меморандум, где было написано, что заговор подготовлен в Кремле, что группа Сеченова (кого-то еще он там назвал, Богданчикова, Устинова, еще кого-то… Пугачева) задумала такой заговор с целью изменения курса. Не сказали, что это было направлено против президента, но против президента. В итоге получилось очень интересно. Стало ясно, что не было никакого заговора олигархов, был другой заговор. Но интересно то, что победил Павловский, наняли его, а не Белковского, теперь Белковский критикует власть.

Мы должны понять, что главным орудием власти снова стали правоохранительные органы, прежде всего спецслужбы, которые подчинили себе многие институты… ну, не они подчинили, они так же являются инструментом Кремля, причем не всего Кремля, а лишь определенной группы в Кремле. Они используют такие инструменты, как прокуратуру, суд, налоговую службу, правоохранительные органы, для того чтобы добиваться своих целей. Собственно, они используют инструменты государственного насилия, которые созданы с целью поддержания порядка. Государство имеет монополию на насилие.

Но в данном случае речь идет о том, что эти инструменты используются для удержания власти, они тем самым утрачивают легитимность, потому что пусть народ сегодня не готов признать это обстоятельство, он уже потерял контроль над повесткой дня. Интересно то, что в обществе существует определенная ось, в которой полюсами являются, с одной стороны, независимый суд, с другой стороны, относительно независимые спецслужбы. Эта пропорция может меняться, и чем ближе вы к демократической системе, тем более важную роль играет суд; если вы перемещаетесь в другую сторону, вы удаляетесь. И мы видим, как в последние годы произошло смещение от суда к спецслужбам.

У нас в России никогда не было независимого суда в полном смысле этого слова. Не было такой традиции. Хотя если вы посмотрите, что написано в самых ранних юридических документах на Руси, Судебнике, предположим, Ивана III и т.д., то вы увидите, что там очень правильное понимание того, какой должен быть суд. Там даже есть такое положение, что боярин должен судить не сам, а вместе со старостой и с какими-то другими доверенными лицами, которые будут придавать авторитет его решениям.

Но у нас, на самом деле, наблюдался интересный процесс, в 90-е гг. шло очень быстрое увеличение количества обращений в суд, примерно в 10 раз возросло между 1992 и 1999 гг. Значит, плохой суд, но оказывается, что во многих случаях его решения реже осуществлялись, чем принимались в интересах справедливости. Но, тем не менее, в настоящее время ситуация несколько поменялась.

Просто для интереса могу вам сказать, мы сейчас заканчиваем исследование налоговой системы, оказывается, что при обращении в арбитражный суд в 75% случаев побеждает налогоплательщик, исключая те случаи, когда в представлении налоговой службы содержатся слова о недобросовестности налогоплательщика. Недобросовестный налогоплательщик – это знак, который говорит: вот это надо судить в пользу государства, все. Мне об этом говорили и юристы, которые работают в иностранных компаниях. Они там получили соответствующие… не инструкции, но предупреждения судебных органов.

Что касается судов общей юрисдикции, которые с милицией, с МВД предпочитают не связываться, потому что или платят меньше или торгуются, чтобы заплатить меньше, стараются от них отделаться.

Следующий момент, на котором я хочу остановиться. Вообще, Россия как общество готова к демократии или нет? Здесь может быть устроена демократия? Обычно выдвигаются следующие моменты. Мы страна бедная, у нас огромное неравенство, у нас отсутствует средний класс, у нас такой национальный характер и такая культура (это институциональная Х-матрица), что мы просто не для этого созданы и в этом смысле ничем не отличаемся от стран исламской культуры, Китая, может быть, других стран.

Я попытаюсь очень коротко высказать свою точку зрения. В России бедность, определяемая по отношению к минимуму самим государством для лиц, которые имеют доходы на душу населения ниже прожиточного минимума, составляет 20%, и за последние 5 лет она сократилась в два раза. Это не Путин сказал, это исследования Всемирного банка на основе программы «Нобус», которая реализуется вместе с Росстатом. 20% — это очень много, но это, в общем, не критично, в Индии намного больше бедных, и это -демократическая страна.

Неравенство. По показателям неравенства, если вы возьмете коэффициент Джинне, так называемый коэффициент фондов или децильный коэффициент, отношение доходов 10% процентов самых богатых к доходам 10- % самых бедных, по всем этим показателям мы страна, имеющая примерно средние показатели неравенства, не очень отличающиеся от показателей, скажем, Соединенных Штатов или большинства развитых стран. Ну, там ниже, но в Соединенных Штатах примерно так же, как у нас. У нас ниже показатели неравенства, чем в Бразилии, Мексике, Индии и т.д.

Поэтому проблема заключается в том, что неравенство резко возросло. Децильный коэффициент в конце Советского периода составлял 4,9 раза, а сейчас он составляет 14,8 раза, и он возрос с тех пор, как пришел к власти Путин. Значит, там было 14,5, стало 14,8. Интересно то, что после того, как была проведена монетизация льгот и публике выплатили 500 млрд рублей вместо 50 млрд, которые намеревались заплатить, оказалось, что мы вернулись к тем показателям 2000 г., не более того, и это показатели такие же, как в Соединенных Штатах.

Значит, ничего чрезвычайного с точки зрения неравенства нет. Просто очень быстрый рост неравенства, который был абсолютно неизбежен при переходе к рыночной экономике. Собственно, определенное неравенство – это важный стимул для развития экономики, без него нормальное общество жить не может, но чрезмерное, конечно, плохо. У нас нет чрезмерного неравенства.

Что касается среднего класса, есть блестящее исследование Татьяны Малевой. Она издала книжку «Средний класс в России», там несколько хороших публикаций. Если вам интересно, можете познакомиться. Вырисовывается примерно такая картина. Действительно, средний класс в западном понимании занимает небольшой удельный весь. Если вы возьмете три ключевых признака: доходы, профессиональные, образовательные признаки и самоидентификацию (кем сами люди себя считают) и по этим трем признакам будете оценивать ситуацию, то окажется, что есть ядро среднего класса, где все эти три признака сочетаются, и тогда у нас 7%.

Мы выбираем ту группу, где доходы и образ жизни примерно такие же, как у среднего класса на Западе, таких у нас 7%. В Европе, скажем, 50%, в США – 60%. Ну, маловато. Но если вы возьмете не все три признака, а только два, то образуются такие полуядра, которые в совокупности дают 20%. Если вы согласитесь с тем, чтобы был только один признак, то 20% — это столько же, сколько относится к бедным, и возьмете только по одному признаку, вы обнаружите, что это будет примерно половина населения.

Я согласен с тем, что у нас бедная страна, я согласен с тем, что у нас большое неравенство, я согласен с тем, что у нас нет среднего класса. Но та характеристика, которую я дал, говорит о том, что мы вовсе не безнадежны. Но условием того, чтобы добиться соответствующих показателей, является демократия. Если ее нет, мы не выйдем из этого положения, потому что демократия создает ту степень устойчивости в сочетании с динамичностью, которая позволяет развиваться. Если мы будем развиваться как сейчас, только в расчете на нефть и т.д., это не позволит решить проблемы.

Национальный характер. Я взял книжку Татьяны Ивановны Заславской, замечательный человек, хорошую книжку написала. Она выделила семь черт русского национального характера. Ужасно. Просто вот читаешь, и страшно делается. К счастью, они не исчерпываются этим списком, и есть очень даже приличные, симпатичные черты, которые, кстати, весьма и весьма пригодны для жизни в постиндустриальном обществе: и изобретательность, и артистический характер. Это исследование показывает, это не я придумал. Специально знакомился с литературой, в книжке об этом сказано.

Но из названных Заславской семи черт, которые практически все отрицательные, с объективными причинами связаны две. Я не помню сейчас, какие именно, но одна из них связана с климатом… Я вспомнил, это привычка к трудовому порыву на короткое время и непривычка к систематическому длительному труду, которая была описана Ключевским. Вы знаете, это многие писали. Но на самом деле, это тоже не совсем так. Если возьмете крестьян, может быть это и так, но крестьян в стране уже меньшинство. А если возьмете работников, много лет проработавших в оборонном комплексе, у них другой характер в этом отношении, и это показано исследованиями. Я назову исследование Овсея Шкоротана перед реформами, он это очень неплохо показал.

Еще такой признак, как большая территория. Говорили, что мы — нация, ушибленная пространством. Да, есть определенные особенности, скажем, нелюбовь или отсутствие, как писал Николай Лосский, средней культуры. Имеется в виду то, что мы любим хорошо обустроить дом, мы склонны к тому, чтобы осуществлять большие государственные дела, но мы не склонны убрать улицу, ввинтить лампочку в подъезде, мы ждем, что это кто-то за нас должен сделать.

Да, есть такие особенности. Но все остальное из того, что было названо, обусловлено государственным деспотизмом, тем, что в течение многих веков человеческая личность подавлялась. Больше всего эти национальные черты связаны с этим обстоятельством. Но если мы поймем, что это не просто национальные черты, а черты, которые привязаны к определенной социальной системе (я условно называю ее феодальной), где существует иерархия, где подчинение стоящего на более низком уровне тому, кто стоит выше, важнее закона и т.д., то в этом не будет ничего безнадежного.

Поэтому когда нам говорят, что нужно укреплять государство посредством деспотизма, нужно признать, что деспотизм или сильное государство с такой вертикалью власти неспособно справиться с нашими проблемами. Это не лечит, а калечит. Мы должны понять: то, что делается во имя государства, идет в совершенно ином направлении. Я говорил об элитарной демократии. Поэтому мы должны обратиться к вопросу: а располагает ли Россия элитой, которая была бы способна осуществить какой-то проект, договориться о каком-то национальном проекте, который позволил бы нам разрешить наши основные проблемы и обеспечить нам процветание государства? Это самый трудный вопрос.

Потому что в книге я пытался показать, что мы довольно быстро получили улучшение деловой элиты, и все-таки этот процесс остановлен, мы получили в последнее время деградацию политической элиты, и мы получили раскол в элите, который на сегодняшний день препятствует достижению консолидации. Шаг за шагом режим Путина сделал так, что он отколол от себя значительную часть интеллектуальной элиты, большую часть деловой элиты, он держится только на тех людях, которые согласны с ним сотрудничать, получая какие-то дивиденды от сотрудничества с властью.

С элитой дело плохо, но я считаю, что если ее самые главные недостатки — это мздоимство, забота о своих корыстных интересах и т.д., то это не самое страшное. Мы все люди, и каждый из нас подвержен влиянию и обстоятельств, и окружающих. Мы переживали такой период, когда было ясно, что нравственные нормы в значительной степени утрачивают силу, можно было пользоваться положением и т.д. Тем не менее, я бы не сказал, что положение безнадежно.

В конце концов,  что можно было сказать о советской номенклатуре? Она тоже ни к чему не была готова. Но надо признать, что все-таки инициатором, главной силой Перестройки была советская номенклатура, в ее среде нашлись и Горбачев,  и Ельцин, и А.Н. Яковлев, и многие другие достойные люди. Поэтому мне кажется, что многое зависит от обстоятельств.

Добавить комментарий