Православная, католическая, протестантская этики труда. Их отличие друг от друга.

Татьяна Коваль, Институт экономики переходного периода, Москва

Каждое из христианских вероисповеданий имеет свои особенности в отношении к труду в целом и различным видам труда, вознаграждению за работу, профессиональному совершенствованию, техническому совершенствованию и т.д. Они зависят от различий в догматике и толковании центрального вопроса – о спасении. православие, католицизм и протестантизм имеют свои взгляды на связь между земной активностью, человеческим трудом ( в частности профессиональной деятельностью) и спасением души.

Труд во спасение

Православное и католическое учения о спасении во многом совпадают, так как исходят из идеи, что для спасения необходимо наличие двух воль – Божественной и человеческой, обладающей свободой выбора. Бог дает «объективные» условия для спасения, а человек волен «усвоять» или «не усвоять» предложенный ему путь. Протестантизм, в отличие от православия и католицизма, отрицает свободу человеческой воли, возлагая спасение на Божий промысел. От того, как понимается спасение, зависит в конечном итоге отношение к земному труду и различным видам труда.

В православном учении о спасении центральное место занимает идея «обожения», то есть постепенного совершенствования, очищения, развития человека, который в конечном итоге призван уподобиться Богу и стать божеством (кроме тождества по сущности с Богом). Труд может служить делу спасения, но постольку, поскольку совершается «Христа ради», то есть является трудом аскетическим (в широком смысле слова), совершаемым во имя любви к Богу и ближним. «Никакая, самая энергичная и в других отношениях полезная деятельность не может быть в буквальном смысле благотворной» (3). То есть все-таки это – наказание.

По слову преп. Серафима Саровского, « Лишь только ради Христа делаемое добро приносит плоды Святого Духа, все же не ради Христа делаемое, хотя и доброе, мзды будущего века нам не предоставляет, да и в здешней жизни благодати Божией не дает» (4). Высшая форма аскетического труда есть «умное делание», созерцание и молитва.

Но как быть с обычным, повседневным человеческим трудом? В православном богословии нет единого мнения по этому поводу (5). Одни, как, например, Исаак Сирин, мистик-моралист VII в., полагали, что «внешний труд» (то есть всякий труд, не являющийся «умным деланием») может способствовать, а может и мешать делу спасения. Все зависит от того, на какой ступени духовного развития стоит человек.

Для «плотского» человека, стоящего на низшей ступени духовной жизни, погрязшего в земной суете никакой иной труд, кроме «внешней» суеты и не доступен. В лучшем случае он может проявлять свои творческие способности, «источать обновление в изобретениях, искусствах, науках и прочее».

Второй ступени соответствует жизнь и труды человека «душевного» (но еще не «духовного»). Он трудится во имя Христа и на пользу ближним. Труд для него обретает смысл «трудничества» и оправдан постольку, поскольку является средством воспитания души.

И, наконец, на высшей ступени духовного развития стоит «духовный человек». Он сосредотачивается на «умном делании». На этой ступени, по мысли Исаака Сирина, всякий труд станет отвлекать от созерцания, «препятствовать безмолвию», и потому будет «место злачно».

Другие подвижники и богословы не были так категоричны в отношении к «внешним» трудам, однако и они видели в созерцании и молитве высшую форму труда и творчества.

Таким образом, для православия в центре внимания оказывается внутренняя сердечная жизнь человека. Применительно к нашей теме это означает, что именно внутренняя мотивация труда и внутреннее отношение к внешним явлениям, включая земные блага, вознаграждение за труд и т.д., оказываются самыми важными. По этим скрытым от внешнего взора душевным мотивам и устремлениям оценивается полезность труда и земных занятий в целом. Основным критерием становится «душеполезность». Так, если труд способствует совершенствованию души – он полезен, если нет, то вреден.

Образно говоря, православие смотрит на земную жизнь и труды с высоты небес, Католицизм же, напротив, взирает на небо, хорошо чувствуя почву под ногами. В его учении о спасении акцент делается на благочестивую земную жизнь человека, на совершение им разного рода «добрых дел» и «заслуг». Человек как бы по праву, своим трудом и совершением добрых поступков, заслуживает спасение, приобретая собственными усилиями свою долю участия во всеобщем блаженстве. Добросовестный, честный труд, усердие, профессионализм – всегда это виделось наряду с остальным доброделанием главным средством достижения спасения для простых верующих католиков. Они, хотя и относились к монашескому созерцанию и молитве как «высшему» труду, не стремились, в отличие от православных, подражать монахам, осознавая, что монашеский подвиг – удел немногих избранных. В этом отношении показательны и недолгая католическая месса, и краткая домашняя молитва, которые так отличаются от православных многочасовых служб и молитвенных монашеских «правил», рекомендуемых благочестивым миряням. В католицизме честный труд мирян становился как бы основной молитвой.

Совершенно иной подход к спасению развивал протестантизм. Раз спасение не зависит от человека, то никакие аскетические подвиги, никакие добрые дела, заслуги перед Церковью или обряды не имеют значения. Монах или мирянин – все в одинаковом положении. Поэтому монашество не нужно. Спасение – вопрос непостижимой воли Всевышнего. Но оно точно не состоится, если человек не верит в то, что уже спасен. Это и есть основная идея М. Лютера «спасения одной верой».

Отвергая монашество, протестантизм не имел, таким образом, деления на монахов и мирян. Соответственно, не было и противопоставления труда монашеского мирскому. Обычный труд ставился вровень с молитвенным. Более того, труд в рамках той или иной профессии оказался основным средством распознавания угодности человека Богу. Всякая удача в своем деле, преуспеяние указывают на то, что человек угоден Богу, и, следовательно, спасен. Чем более угодна Ваша деятельность Богу, тем больше она вознаграждается уже в этой земной жизни. Состоятельность в определенной мере оказывалась показателем добродетельности. Неудачи же, напротив, есть плохой признак. И протестант изо всех сил старался добиться успеха. Это не только подкрепляло его уверенность в собственном спасении. Так снималось душевное напряжение, возникавшее в результате противоречия между убежденностью в абсолютно злой, греховной природе человека и необходимостью веры в спасенность. В Православии и Католицизме это напряжение снимается таинствами, и, прежде всего, исповедью, в результате которой прощаются грехи. Протестант, не признавая таинства исповеди, оставался в вечно грешном состоянии. Он должен самостоятельно преодолевать ощущение собственной греховности. Как же быть? Стараться не допускать ошибок и быть успешным, неутомимо трудиться и всячески совершенствоваться в своем ремесле.

Колоть дрова или читать книги?

Три христианские ветви (православие, католицизм и протестантизм) по-разному оценивают различные виды деятельности и по-своему выстраивают иерархии земных занятий.

Православие видит свой этический идеал в монашестве. Каждый мирянин должен быть «монахом в сердце своем». В результате все «мирские» труды становятся как-бы второсортными по сравнению с монашеским призванием. В принципе все равно, какой мирской деятельностью занят человек, если уж он не монах.

Вместе с тем, простой труд, грубая физическая работа в исторической традиции русского Православия оказывалась предпочтительнее интеллектуального труда. Это было во многом связано с тем, что вера ставилась выше разума. Для созерцания, как и всех внутренних духовных переживаний, важно сердце, а не разум и образование. Неграмотный подвижник веры может быть мудрее иного интеллектуала. С этой точкой зрения трудно спорить.

Однако, нельзя не учесть, что в русской духовной традиции смирение почиталось высшей добродетелью. В результате предпочтительнее с моральной точки зрения оказывался простой физический труд. К умственному труду, чреватому «своемыслием», относились с определенным подозрением.

Характерно, что те идеалы трудничества, которые мы видим в житиях русских святых, связаны, как правило, с простым тяжелым трудом – колкой дров, тасканием воды на всю братию, печением хлеба и т.д. За свое трудническое подвижничество многие святые иноки получили соответствующие характеру их трудов прозвища: преп. Авраамий Трудолюбивый (XII в.), преп. Арсений Трудолюбивый(IV в.), преп. Агапит Врач Безмездный (XI в.), преп. Марк Гробокопатель(конец X в.), преп. Спиридоний и преп. Никодим Просфорники (XII в.), преп. Ипатий Целебник (XIV в.), преп. Андрей (Рублев) Иконописец (XV в.), преп. Даниил Иконописец(XV в.), преп. Варфоломей Строитель (XV в.), преп. Иоанн Трудник Каргопольский(XV IIв.)

Важно отметить, что такое особое почитание простого физического труда было связано во многом с идеалом «социального опрощения», который проповедовало русское монашество. Идея заключалась в том, что самоуничижение, любовь к «худым ризам» (то есть дырявой, ветхой одежде), абсолютной бедности, неприглядности, несчастному, смиренному и убогому виду и образу жизни в целом виделись лучшим способом уподобиться Христу в Его земном образе страдающего, униженного, подвергшегося поруганиям и позорной казни на кресте человека.

Такое подражание страдающему униженному Христу имеет глубочайший философский смысл. Оно означает, в частности, принятие того простого факта, что в земной жизни существует чудовищная несправедливость, что самые добрые, чистые, святые люди чаще всего оказываются и наибольшими страдальцами. Эта идея была возможна только на основе Нового Завета. В ветхозаветной традиции праведник обычно вознаграждался уже в земной жизни.

Высшее воплощение подвига социального опрощения мы видим во многих русских святых и подвижниках веры, и, прежде всего в преп. Сергии Радонежском. Он сам строил келии, рубил дрова, пек хлеб, был «слугою всем», «на работу раньше всех шел, и собой пример всем подавал». Некоторые эпизоды его жития дают нам образ идеального, с точки зрения православной традиции, отношения к труду и к вознаграждению за труд. Один эпизод связан с визитом в монастырь крестьянина, который не хотел верить, что человек, вскапывающий в «худых ризах» грядки на огороде и есть сам великий святой. «Я пророка увидеть пришел, а вы мне сироту показали. Не вижу ни чести, ни славы, ни одежды красивой и дорогой, ни отроков, служащих ему, ни спешащих слуг…, но все на нем сиротское, все нищенское, все бедное».

Социальное опрощение опровергало мирское представление о социальной иерархии, престижности и почете. Оно формировало убеждение в том, что существует иная, духовная иерархия, которая бесконечно важнее земной. Безусловно, это была чрезвычайно полезная этическая прививка против преувеличения роли социальных различий.

Вместе с тем, такое «переворачивание» социальной пирамиды, когда самые выдающиеся люди предстают в образе нищих и убогих, было чревато тем, что этот образ сделался с течением времени внешним знаком духовного избранничества, что, конечно, не гарантировало его наполнение духовным содержанием. Яркий пример тому те церковные и околоцерковные люди, которые полагают, что убогий вид подчеркивает их «неотмирность» и особую духовность.

Социальное опрощение, столь естественное для православной традиции, совершенно чуждо католицизму, а тем более протестантизму.

На протяжении многих веков католическое богословие разрабатывало сложнейшие иерархические системы земных занятий. В основе построения этих систем лежала идея соответствия космографического пространства,- в котором центральной точкой был Бог, а наиболее удаленной – дьявол,- пространству духовно-нравственному. Каждый человек занимал определенную нишу в зависимости от приближенности или удаленности от Бога как центра мироздания. По логике средневековой католической богословской мысли каждое сословие, профессия, корпорация, каждое положение в обществе (как, например, незамужние, замужние и вдовы) также занимают определенное место не только на социальной лестнице, но и в космографическо-нравственном пространстве. Естественно, что высшую ступень в иерархии занятий занимали монахи и церковнослужители как наиболее приближенные к Богу. Их труд был наиболее почитаем. Затем шли земные правители, а за ними люди различных сословий, профессий и корпораций. Вне христианского общества, на пороге ада стояли жонглеры, танцоры, актеры и акробаты, не говоря о представительницах древнейшей профессии, ворах и шляющихся бродягах.

Одним из следствий такого морального градуирования профессий и сословий было то, что умственные занятия, оставаясь на протяжении столетий уделом людей «куртуазных», то есть благородных, оказывались на почетном месте. «Благородным» не пристало заниматься грубой мужицкой работой. Это считалось нарушением порядка вещей, которое не поощрялось.

Каждому сословию, «ордену» или профессии соответствовали те или иные пороки и добродетели. Особенно много грехов и мало добродетелей приписывали торговцам. Крестьяне оказывались у одних богословов весьма добродетельными, так как их труд на природе должен был способствовать укреплению не только физического, но и нравственного здоровья, у других – грешниками, чему было виной невежество простолюдинов. Так или иначе, но создавалась определенная типология социальных характеров. Важно, что в богословских трактатах главная рыцарская добродетель – «верность», распространялась вообще на всех христиан. Человек должен был хранить верность своему сословию, корпорации и профессии. Это означало, в частности, соблюдение корпоративной и профессиональной этики и добросовестную работу. «Тьфу, обманщик, — обращался известный проповедник средневековья Бертольд Регенсбургский к ремесленнику, — Ты испортил изделие и потому отпал и не можешь оставаться в общине христиан!» Иными словами, халтурщики ставились вне общества.

По протестантской логике недобросовестная работа становилась свидетельством неугодности Богу а, следовательно, знаком обреченности на погибель вечную. В этом отношении протестантизм проявлял еще большую жесткость, чем католицизм.

Добавить комментарий