Клайв Люис

Яков Кротов

Английский писатель Клайв Степлз Льюис не был англичанином. Он был ирландцем — как и его старший современник Бернард Шоу. В современной России, с нашим пристальным вниманием к составу крови, Льюиса назвали бы полукровкой: предки его матери Флоренс Гамильтон жили на этой земле века два, а вот дед Льюиса по отцовской линии — Ричард Льюис — был сыном фермера в Уэльсе, переехал в Ирландию и тут выбился в инженеры.

В современной Эстонии — а может быть, и в современной Северной Ирландии — в эти тонкости вникать бы не стали и сочли бы всех предков Льюиса (и его самого) чужаками и оккупантами. Оккупация Ирландии англичанами совершилась в XVII веке, но прошедшие столетия «этнических» ирландцев с нею не примирили. И если с точки зрения англичан Льюис был достаточно ирландцем, чтобы подшучивать над его пристрастием к спиртному и поэзии как над особенностью национальной, то с точки зрения ирландцев Льюис и ему подобные были достаточно англичанами, чтобы их ненавидеть.

Теплая детская, семейная вера ушла от Льюиса вместе с детством; осталась же неприятная память о религии жарко-националистической, ханжеской и агрессивной. Христианство как национальное, народное явление ассоциировалось, таким образом, в детские годы Льюиса с чем-то весьма малоприятным, авторитарным, мертвящим. Так было не только в Ирландии, но и в остальных частях европейского мира, когда-то числившегося сплошь христианизированным.

С подросткового возраста Льюис был аморфным и заурядным — для того времени — скептиком в религиозным вопросах. Надо признать, что скептицизм действительно связан с религией — по крайней мере, стоит скептически относиться к любым попыткам объяснить религиозный путь человека. Потерю Льюисом детской веры некоторые биографы связывают со смертью матери, но совершенно несомненно, что можно найти биографию человека, в которой его религиозность именно потерей близкого человека и объяснят.

Сам Льюис попытался «разъяснить» свое обращение в мемуарах, озаглавленными «Восхищенный Радостью» («Радостью», «Джой» звали его жену). Но объяснения о себе не удались, хотя удалось нечто большее: свидетельство о Боге. Однако из того, что сказано в книге (и что в ней замолчано), можно запомнить несколько важных для жизни Льюиса черт. Он связывал обращение с интенсивными и острыми размышлениями, с переживанием самой мысли как сверхъестественного действия. Оно ассоциировалось для него с чтением (в частности, эврипидовского «Ипполита») — книга поколебала его наивную решимость жить без чувств.

Сама встреча с Богом произошла в обстановке обыденнейшей и мирной — в автобусе. Льюис почувствовал себя комом снега, который сейчас начнет таять, почувствовал невидимый корсет, который задушит его, если от этой дряни не избавиться.

Эти образы еще можно как-то истолковать: оковы рационализма, снег эгоизма. Но главное в образы не умещалось и осталось невысказанным. Летней ночью 1929 года в своем кабинете в колледже он встал на колени и неохотно сказал Богу, что Бог есть Бог.

Само обращение опять произошло незаметно: 28 сентября 1931 года Льюис поехал с миссис Мур и ее дочкой в зоопарк. «Когда мы выехали, я не верил в Иисуса как Христа, Сына Божия, — когда мы приехали в зоопарк, я веровал», — так он описал обращение в духовной автобиографии.

В ХХ веке миллионы людей прошли путь от неверия к Христу. Многие из них даже не заметили, что вера в Бога и вера в Христа — не одно и то же. Льюису было дано пережить приход христианской веры как нечто очень и очень постепенное, пережить различные оттенки веры. Были ему даны и наблюдательность, и хорошая память, и дар и охота убеждать красноречием.

Его неверующих коллег поражало, как это верующий Льюис сохранил безудержную воинственность, ораторскую агрессивность, привычку лупцевать оппонента аргументами, не давая возможности подумать. Всё это сосуществовало в Льюисе с упорно растущей верой, создавая личность внешне явно не святую, но крайне живую. Увы, о многих христианах можно сказать лишь обратное.

Льюис стал неофитом — это греческое слово, означающее «новообращенный», часто имеет уничижительный оттенок: верующий, чья вера слишком заносчива, который склонен к ригоризму, нетерпимости. Если неофит умеет писать, он бросается писать в защиту новонайденной веры — но никто его не читает: одно дело иметь веру в сердце, другое — соединить сердце с мозгами.

Льюис стал блистательным исключением. Самые знаменитые его книжки были написаны в совершенно неофитском состоянии. Первая — «Возвращение пилигрима» — уже весной 1932 года. Словно озарение приходит к нему свой стиль: природная склонность к занудству остается, но сверхъестественно покрывается изящной, скульптурной точностью самых абстрактных рассуждений.

В 1940 году он пишет «Страдание» — книгу на сложнейшую богословскую тему, в 1941-м — «Письма Баламута». С этой книги, рассказывающей об основных проблемах духовной жизни неофита в виде отчетов демона-искусителя своему адскому начальнику, началась мировая известность Льюиса: тираж ее превысил миллион экземпляров. Льюиса приглашают выступать с лекциями — они же, впрочем, и проповеди — о христианстве. Каждую среду вечером ему дают пятнадцать минут на радио: из этих бесед рождается книга «Просто христианство». В 1945 году последовало «Расторжение брака», в 1947-м — «Чудо».

Все эти книги не принесли Льюису богатства (этот крупный человек болезненно переживал после войны необходимость сократить потребление картошки и невозможность съездить в отпуск на родину, в Ирландию). Замечательно, что его примерно одинаково невзлюбили и верующие, и неверующие коллеги по Оксфорду: ученые литературоведы могут смириться с тем, что знаменитым писателем станет водопроводчик, но не их собственный коллега.

Косо смотрели не столько на христианство Льюиса, сколько вообще на его известность. Зато для тысяч людей он стал духовным руководителем — и продолжает оставаться им по сей день. Более того, он исправно отвечал на письма читателей (приходившие в основном из стран Континента и из Америки, но не из Англии), раздавая утешения, советы, поучения.

Во время войны одна из почитательниц его книг — Джун Флюэт — попала в дом Льюиса, спасаясь от бомбежек Лондона. Она прожила в доме несколько месяцев, прежде чем поняла, что ее любимый писатель, книги которого наставляют ее на духовном пути, и краснолицый губошлеп-хозяин — одно лицо. Тогда она незамедлительно и безнадежно в него влюбилась — и попала в роман «Мерзейшая мощь» под именем Джейн Стаддок.

Нелюбовь коллег мало трогала Льюиса. Вряд ли от смирения: скорее, их мнение было ему глубоко безразлично. Не принятый в «узкий круг» оксфордских донов, он создал вокруг себя еще более узкий круг друзей, в который, кроме Льюиса и Толкина, входили еще несколько человек (не только литераторов).

Этот кружок получил название «Инклинги»; неологизм напоминает и о слове «чернила», и о «хафлингах» — так называли эльфа толкиновских хоббитов. В общем, можно перевести название кружка как «черниляне»: члены маленького племени, перемазанные чернилами и болтающие о литературе, как индейцы о бобрах. Здесь читались рукописи книг, которые затем становились вехами в истории литературы.

Но шли годы, и нарастало отчуждение от кружка близких друзей. Чем бы это ни объяснялось, явно одно: эта дружба оказалась из тех связей, которые соединяются невидимой Рукой Творца для какого-то важного дела, а в нужное время — и развязываются.

Лишь в 1947 году Льюис осознал, насколько он непопулярен среди коллег: его прокатили на профессорских выборах. Профессионально он был не лучшим из кандидатов, а просто единственным — но решающим оказалось не ремесло. В начале 1948 году в Сократическом клубе Льюис оказался наголову разбит в публичном диспуте о его книге «Чудо» с Элизабет Энском. Поражение было тем болезненнее, что верх одержала женщина, что победила сухая философская логика над поверхностно-риторической логикой сына адвоката. А главное: Энском была не атеисткой, а христианкой. Это было поражение от «своих». Широкая публика об этом ничего не узнала, но Льюис переживал болезненно.

То был урок, и писатель его усвоил сполна: слишком сильно он верил в возможность своими доводами доказать недоказуемую веру. Миллионам людей его апологетические трактаты были нужны и полезны — но не самому Льюису. Толкин замечал, что в них слишком много «ольстеризма» — характерной для ирландских протестантов нахрапистости и поверхностности, только обращенных не на католиков, а на безбожников («ольстеризмом» грешил и Бернард Шоу).

Неудивительно, что лучше всего эти книги действовали на некотором расстоянии от автора: в сочинениях «ольстеризма» было намного меньше, чем в сочинителе. Кстати, его «приемная мать» ни на йоту не приблизилась к христианству за время жизни с Льюисом. Она умерла 12 января 1951 года. Несколько месяцев спустя Льюиса еще раз прокатили на выборах в профессора. 17 мая 1952 года умер, совершая литургию, священник Уолтер Адамс — духовный руководитель Льюиса с 1942 года.

Именно в эти послевоенные годы Льюис написал семь сказок о стране Нарнии. В них он почти сравнялся с Толкином — не как подражатель, а как соседняя вершина. Их очень интересно читать, в них нет сюсюканья и есть совершенно гениальная простота. Местами в них попадаются фразы, напоминающие о Льюисе — адвокате христианства, но ни малейшего привкуса принудиловки и занудства здесь нет. Вдумываться в эти сказки не нужно — зато очень приятно вглядываться. Поэтому, видимо, этим сказкам предлежит более долгая и широкая читательская судьба, нежели даже «Письмам Баламута».

Летом 1954 года Льюис наконец стал профессором — но не в Оксфорде, а в Кембридже. Два университета соперничали издревле; во время гражданской войны XVII века Оксфорд поддерживал короля-католика, Кембридж — протестантов. Льюис отмечал, что в Кембридже нет такого засилья материализма, как в Оксфорде, что здесь просто больше христиан. Как профессор, он был избавлен от изнурительной рутинной работы со студентами. Появилось больше времени. Правда, ему было 56 лет — главные научные труды были написаны, как и самые знаменитые апологетические книги. Он написал еще очерк своей духовной жизни — «Восхищенный Радостью», пару романов, но главное уже не вместилось в тексты.

Последнее десятилетие жизни Льюиса оказалось самым интересным как для него, так и для окружающих. Вокруг него создалась своего рода легенда, которая в чистом виде была запечатлена его коллегой по Оксфорду Николаем Зерновым (русским эмигрантом, православным мыслителем, экуменистом).

В своих воспоминаниях Зернов создал миниатюрное житие Льюиса, которое стоит привести целиком. Хотя оно далеко не во всех деталях выверено, зато рисует образ цельный и яркий, рисует очень по-русски:

«Внешне он напоминал скорее фермера, чем профессора, философа и поэта. Небрежно одетый, с крупным, красным лицом, он любил громко смеяться среди друзей. Но за этой прозаической наружностью скрывался человек рыцарского благородства и глубокой духовности, умевший проникать в тайники души. Все его друзья считали Льюиса убежденным холостяком, но и тут он удивил всех, женившись в 1957 году на американке Джой Давидман (1915 — 1960). Она была писательница еврейского происхождения, обращенная в христианство его же книгами. Брак был совершен в госпитале, у кровати тяжело больной женщины. Льюис хотел облегчить тревогу умирающей за будущее ее двух мальчиков, сыновей от первого брака. Льюис обещал ей взять на себя их воспитание. Но все вышло по-иному. Госпожа Давидман чудесным образом оправилась, выписалась из госпиталя и даже смогла совершить свадебное путешествие в Грецию. Брак дал им обоим подлинное счастье. Льюис умер от рака крови через три года после смерти жены. В своей последней книге он описал ту агонию, которую он пережил, потеряв жену. Духовный кризис, испытанный им, углубил его веру».

Это поразительно характерное для православного «житие», в котором на первое место поставлено милосердие Льюиса. Почитатели Льюиса из числа католиков творили о нем свой миф, подчеркивая его девственность (которая сомнительна и до брака с Джой). Почитатели из баптистов умудряются создавать образ Льюиса — абстинента, не ведающего вкуса алкоголя и табака.

«На самом деле» все было менее иконописно, но более интересно. Джой Давидман действительно была американкой еврейского происхождения и писательницей. Написала мало и успехом ни малейшим не пользовалась. Её ближайшей подругой была Бел Кауфман, внучка Шолом Алейхема и автор хорошей и популярной в 1960-е книги об американской школе «Вверх по лестнице, ведущей вниз».

Джой была членом американской компартии. К религии пришла, по ее собственным словам, когда узнала, что ее муж-алкоголик, отец двоих ее детей, ей еще и изменяет. Ничего неизвестно о роли книг Льюиса в обращении Давидман к христианству, но известно, что она впервые написала ему в 1950 году, пытаясь опровергнуть рассуждения в одной из его книг.

Муж бросил Джой и ушел к другой, оставив почти без денег. В 1952-м она приехала в Англию и познакомилась с Льюисом. Летом 1954 года она получила развод; к этому времени они с Льюисом уже были влюблены друг в друга. Очень скоро они жили уже как муж и жена, Льюис платил за образование детей Джой. Гражданский брак был зарегистрирован тайно от всех друзей летом 1956 году — Льюис стеснялся того, что церковный брак с Джой был невозможен. Она была разведена, а законы Англиканской церкви в этом отношении более строги, чем даже католические и православные.

Только через несколько месяцев после заключения брака у Джой нашли рак. В марте 1957 года врачи вынесли ей смертный приговор. 21 марта у постели Джой был совершен обряд венчания: пожертвовал собой отнюдь не Льюис, а его друг-священник, осмелившийся преступить прямой запрет епископа. Детям Джой было уже одному триднадцать, другому двенадцать лет. Позаботиться о них было кому и без Льюиса. Более того, Льюиса они невзлюбили сразу; старший — настолько, что принял иудаизм и стал демонстративно питаться отдельно.

К концу 1957 года произошло чудо: у Джой началась ремиссия. Собственно, все решили, что она исцелилась — «чудесным образом оправилась», как выразился Зернов. Льюис, у которого одновременно начались сильные боли (у него начался рак, от которого он и умер шесть лет спустя), верил, что Господь даровал ему возможность искупить своим страданием страдания Джой. Они были счастливы. Льюис позвал всех своих друзей, от которых до сих пор таился.

Друзья посетили Льюисов; второй раз, правда, не пришел почти никто. Во-первых, Льюис сам приучил друзей к тому, что семейная жизнь от дружбы должна быть крепко изолирована. Во-вторых, жена не понравилась друзьям: она была слишком американка по манерам и абсолютно не дотягивала до их интеллектуального уровня. Сам Льюис преодолевал этот разрыв мужской своей любовью, но было бы странно, если бы то же чувство одновременно прорезалось у Толкина и прочих.

Через два счастливых года ремиссия кончилась. В марте 1960 года Льюисы действительно съездили в Грецию на две недели (единственный заграничный вояж Льюиса — не считая вояжа в окопы Франции), но Джой испытывала страшные боли — и оба знали, что ей осталось жить немного. 13 июля 1960 года она умерла в страшных мучениях.

Что испытал Льюис — можно прочесть в его последней книге: «Изнутри страдания». Книга страшная: в ней Льюис судится с Богом с силою, подобной силе Иова. Многие читатели (неверующие) не смогли дочитать ее до конца и закрыли в убежденности, что Льюис просто потерял веру в Бога. А на самом деле, он дошел до глубины веры и там, наконец, нашел не аргументы, а Сына Божия страдавшего, распятого, и воскресшего. Христос — единственный и точнейший ответ Бога на все претензии. 22 ноября 1963 года Льюис умер, соедившись с Ним.

Добавить комментарий