Труд на продажу

Литературная газета

Беседовал Александр ПОЛИНИН

В России полностью подорвано уважение к контракту – незаменимому институту современной, сложно организованной экономики. Никакое крупное предприятие не может без него планировать свою деятельность на длительную перспективу. Когда ни работодатель, ни работник не знают, сколько завтра будет стоить труд и каковы их взаимные обязательства, у обоих происходит резкое сужение временного горизонта принимаемых решений. Работник ощущает себя подёнщиком. Интересы фирмы ему важны как прошлогодний снег. Соответственно и у его хозяина пропадают стимулы к инвестициям в специфический человеческий капитал, являющийся одним из главных источников повышения производительности труда.

Если отбросить время сна, то минимум три четверти из наших лучших лет проходит на работе. От её успешности зависит очень многое в жизни каждого из нас. Какую мне платят зарплату и сколько вообще я стою на рынке труда, а отсюда – каковы мои житейские перспективы? Львиную часть зарплаты я получаю в конверте – какие здесь плюсы и минусы? Грозит ли безработица, и если придёт эта беда, чем мне поможет государство?

Известный российский экономист Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ первым обратил внимание на то, что российский рынок труда оказался своенравной и загадочной вещью в себе и что его развитие пошло по неожиданному сценарию.

ПОЧЕМУ не грянула безработица

– Ваши лекции и статьи о российском рынке труда создают представления о нём не как об экономическом явлении, а словно о герое авантюрного романа…

– Непредсказуемость оказалась главной чертой поведения нашего «авантюриста». В итоге по прошествии 15 лет реформ у нас сложилась настолько специфическая модель рынка труда, что для неё едва ли отыщется аналог в других странах.

В начале 90-х всем казалось, что развитие российского рынка труда пойдёт примерно так же, как и в других бывших социалистических странах. Наши бывшие собратья по СЭВу стали вводить стандартный набор институтов, регулирующих трудовые отношения в развитых экономиках Запада. И в нашей стране ввели систему страхования по безработице. Легализовали забастовки. Сформировалась сложная многоступенчатая система заключения коллективных договоров. Были установлены налоги на фонд оплаты труда. Даже пытались жёстко индексировать зарплату в зависимости от темпов инфляции. Точно так же поступали все государства, переходившие от плановой экономики к рыночной. На все эти меры от нашего рынка ожидались стандартные ответы, а вовсе не сюрпризы, посыпавшиеся как из рога изобилия.

Самый увесистый из таких сюрпризов относился к проблеме безработицы. Все прогнозировали её взрывной рост, поскольку переходный кризис в нашей экономике ожидался очень сильным, и он действительно оказался даже глубже, чем в США во время Великой депрессии 1930-х годов.

А где бушует безработица, там неизбежны трудовые конфликты с угрозой их перехода к «баррикадному этапу». Тем более что многочисленные рёбра жёсткости, которые российский рынок труда приобрёл под влиянием популистского законодательства первой половины 90-х годов, не позволяли искать компромиссы. Неудивительно, что первые пореформенные годы прошли под знаком скорой катастрофы, которая якобы неминуемо должна была разразиться в сфере занятости российской экономики.

– Но эти прогнозы не сбылись. Что же произошло?

– В большинстве бывших социалистических странах старт рыночных реформ ознаменовался взлётом безработицы до 15–20%. Ситуация там стабилизировалась лишь к середине 90-х, когда большинству стран удалось остановить спад производства. В России же рост безработицы был медленным и постепенным. Лишь на шестом году реформ она перешагнула 10-процентный рубеж, достигнув того уровня, который установился в большинстве восточноевропейских стран уже после того, как их экономики стали выздоравливать. Стоило же нашей экономике вступить в фазу оживления, как безработица стремительно пошла вниз. Россия по этому показателю (около 7%) выглядит одной из самых благополучных в Восточной Европе. Можно рассчитывать, что в обозримом будущем всплеск безработицы нам не грозит, но с оговоркой, что государство само не начнёт творить глупости.

ПОЧЕМУ не случилось паралича

– Это выглядит как чудо, с учётом того, что в нижней точке кризиса наш ВВП сократился более чем на 40%, а промышленность сбросила до 9 миллионов рабочих мест, не говоря уже о сотнях закрытых НИИ, разорившихся совхозах, сокращении армии. Из-за чего это случилось?

– Из-за удивительной пластичности отечественного рынка труда, давшей основание известному британскому экономисту Ричарду Лэйарду охарактеризовать его как «мечту любого экономиста-неоклассика». В основе этой гибкости и адаптивности лежало несколько факторов.

Во-первых, россияне воистину героически выдержали следовавшие один за другим шоки падения их уровня жизни. За каждый из пережитых макроэкономических кризисов (в 92-м – «гайдаровский» отпуск цен; в 94-м – «чёрный вторник» на фондовом рынке, обесценивание рубля и всплеск инфляции; в 98-м – августовский дефолт) средний работник терял примерно треть от своей реальной зарплаты. Но общая численность занятых тогда почти не менялась. И это вполне объяснимо: если цена на товар – в данном случае рабочая сила – падает, кто же сократит на него спрос?

Во-вторых, сократилось время труда. К середине 90-х рабочие в промышленности были заняты на месяц меньше, чем до начала реформ. Зачем кого-то увольнять, если можно лишь уменьшить рабочее время?

В-третьих, россияне проявили беспрецедентную профессиональную мобильность. За первую половину 90-х годов примерно 40% занятых сменили свою профессию. История новейшего времени не знает подобных примеров, когда за 5 лет переквалифицировалась почти половина трудоспособного населения страны.

В-четвёртых, выплаты безработным оказались настолько скромными, что их не хватало не то что на минимально обеспеченную, а вообще на какую бы то ни было жизнь. В результате, несмотря на падение зарплаты, её задержки, сокращение продолжительности рабочего времени, сложности освоения новых профессий, роль безработных привлекала лишь немногих россиян.

Учитывая потрясения переходного периода, естественно было бы ожидать шквала трудовых конфликтов. Но забастовочная активность была невелика. В первой половине 90-х годов в расчёте на одну тысячу занятых из-за забастовок терялось в год до 25 рабочих дней, во второй – 45–84. Но к концу десятилетия эти потери уже составляли порядка трёх дней. По международным стандартам это сущая идиллия.

В чём причины такой реакции на сверхсильные шоки? Российский рынок труда спасла от паралича слабость наших правоприменительных механизмов. Помогла наша привычка жить, не считаясь с законами, нейтрализовавшая жёсткость норм, прописанных на бумаге. Особенно сильно это проявилось в малом бизнесе, в сельском хозяйстве, где разросся сектор личных подсобных хозяйств. Трудовое законодательство здесь начисто игнорировалось. Теневая оплата труда стала нормой для миллионов россиян. Спонтанно выработались приспособительные механизмы, защитившие рынок труда от экономических потрясений и бездарного вмешательства политиков.

ПОЧЕМУ жадничают работодатели?

– Но не слишком ли большой оказалась цена за такое приспособление?

– Поразила бедность, необычная, имеющая чисто российскую природу. Бедность здоровых и образованных людей, выполняющих постоянную и престижную работу. В большинстве стран мира бедные – это хронически безработные, люди без образования или не способные зарабатывать на жизнь, например инвалиды. В России же подавляющее большинство бедных – работающие образованные люди: учителя, врачи, учёные, инженеры. Там причина бедности – в отсутствии работы. А у нас – в её наличии.

Ещё одна отличительная черта нашего рынка труда – преобладание добровольных увольнений при смене места работы. Это особенно удивительно с учётом глубины кризиса, когда люди должны ещё сильнее держаться за место и если покидать его, то лишь по инициативе работодателей. Одна из функций таких вынужденных увольнений – в сохранении для предприятий самых квалифицированных работников. Поэтому первыми кандидатами на увольнение в чёрные дни для любой западной фирмы становятся наименее ценные и производительные работники. Зато лучшие из персонала не теряют доходы, и предприятие сохраняет самое ценное – человеческий капитал. Издержки кризиса перекладываются на плечи слабых. Но ведь для помощи им существует эффективная система поддержки безработных.

В российской экономике издержки кризиса не концентрируются на узкой группе работников, их несут все. Отказ наших предприятий от сокращения персонала оборачивался поголовным снижением зарплаты или отправкой людей в вынужденные отпуска. В результате происходил естественный отбор со знаком минус. Уходили самые опытные, энергичные, талантливые.

– Почему российский работодатель типично предпочитает дешёвый труд и скупится дать достойную зарплату стоящему работнику?

Вместо достойной оплаты для подчинённых многие работодатели предпочитают подкупать чиновников, искать лазейки для ухода в тень. Без честной конкуренции между предприятиями «инвестиции в коррупцию» приносят большую финансовую отдачу, чем в качественный труд.

Если не проклятьем, то самой тревожной тенденцией стала слабость правоприменительных механизмов, призванных обеспечивать исполнение законов и контрактов. Законодательные предписания и контрактные обязательства успешно обходятся без опасений каких-либо санкций. Ладно бы это происходило только в мелком и среднем бизнесе. Но это существует повсеместно и на крупных предприятиях, составляющих ядро нашей экономики. Ладно бы государство не справлялось с функциями гаранта установленных норм, захлёбываясь в человеколюбивой работе по контролю над их соблюдением. Но оно само зачастую выступает активным нарушителем им же установленных правил игры, задерживая зарплату бюджетникам, выплаты пособий по безработице…

В российских условиях выгоднее играть без правил, поскольку издержки, связанные с законопослушанием, чрезвычайно обременительны, а издержки от попрания законов ничтожны. Поэтому не законы и контракты, а неформальные связи и практики составляют регуляторный каркас отечественного рынка труда.

ПОЧЕМУ нужны изменения

– В чём конкретно проявляется вред от такого каркаса?

В России полностью подорвано уважение к контракту – незаменимому институту современной, сложно организованной экономики. Никакое крупное предприятие не может без него планировать свою деятельность на длительную перспективу. Когда ни работодатель, ни работник не знают, сколько завтра будет стоить труд и каковы их взаимные обязательства, у обоих происходит резкое сужение временного горизонта принимаемых решений. Работник ощущает себя подёнщиком. Интересы фирмы ему важны как прошлогодний снег.

Соответственно и у его хозяина пропадают стимулы к инвестициям в специфический человеческий капитал, являющийся одним из главных источников повышения производительности труда. Как следствие теряются преимущества от специализации и разделения труда, которые ещё Адам Смит рассматривал в качестве основы экономического роста.

Если во время переходного кризиса наш сверхгибкий рынок труда сыграл спасительную роль амортизатора, в том числе смягчив негативные последствия от применения чрезмерно «добрых» по отношению к работникам законов, то сегодня этот же рынок оказался неприспособленным к тому, чтобы стать проводником экономического роста, и фактически выступает его тормозом.

– По какому пути может пойти его дальнейшее развитие?

– Нужны реформы. Возможность гибкой подстройки должна быть введена в правовое поле и фиксироваться в трудовых контрактах в явном виде. На смену «гибкости ради выживания» должна прийти «гибкость ради роста». Новые правила игры должны стать мягче, а наказания за их нарушения неотвратимыми.

Но даже если государство не решится на либеральные преобразования, то, по крайней мере, в ближайшем будущем это едва ли приведёт к серьёзным потрясениям на рынке труда. Это будет означать просто замораживание существующего, не слишком эффективного способа его жизнедеятельности. И занятость и безработица, достигнув естественного предела, стабилизировались. Продолжают расти реальная зарплата и производительность. Так что если не будет новых шоков, подобный статус-кво продержится ещё долго.

ПОЧЕМУ вреден популизм

– Какие опасности грозят нашему рынку труда?

– Две большие, способные наделать много бед.

Первая. Популистски настроенные политики настаивают на скорейшем воплощении в жизнь 133-й статьи нового Трудового кодекса, требующей жёсткой привязки минимального размера оплаты труда (сегодня 800 руб.) к прожиточному минимуму трудоспособного человека (около 3000 руб.).

Многие убеждены, что только так можно решить проблему «работающих бедных» и «обеления зарплат». Постоянно обвиняют правительство, якобы саботирующее выполнение этого ключевого положения. И даже не обсуждают опасности, которыми чревата такая привязка.

Сегодня среди наёмных работников России примерно четверть получают зарплату ниже прожиточного минимума. Но эта оценка относится к суммарной величине заработков. Она включает всевозможные надбавки, премии, выплаты по районному регулированию. А ведь в Трудовом кодексе речь идёт не о суммарном заработке, а о тарифной ставке и должностном окладе, которые-то и должны быть не ниже прожиточного минимума. Между тем эта базовая часть обычно составляет лишь половину от суммарной оплаты. Получается, что фактически кодекс требует установления МРОТ на уровне не одного, а двух прожиточных минимумов, что почти равно сегодняшней среднероссийской зарплате. Такое повышение затронуло бы уже не четверть, а едва ли не половину всех работающих в стране. Но и это не всё. Правительство собирается пересматривать в сторону повышения величину и самого прожиточного минимума.

Подобное повышение зарплаты, не обеспеченное ростом производительности труда, чревато для экономики цунами! Оно стало бы приговором для сельского хозяйства, которое и при нынешних низких ставках зарплаты еле дышит. Тяжелейший удар был бы нанесён по малому бизнесу, загнав его ещё глубже в тень. Это расстроит государственные финансы, ибо преобладающая часть низкооплачиваемых работников сосредоточена в бюджетной сфере.

Но опасность жёсткой привязки МРОТ к прожиточному минимуму не только в этом. Представим, что она произошла. Предприятия поднимут оплату значительной части персонала, но тут же взметнут цены на свою продукцию, чтобы скомпенсировать возросшие издержки на рабочую силу. Это создаст условия для формирования встроенного механизма самоподдерживающейся инфляции. Повышение цен поведёт к росту прожиточного минимума. Он потянет за собой МРОТ. Что даст толчок очередному смещению вверх шкалы зарплаты. Возникнет инфляционная спираль. А от инфляции сильнее всего страдают беднейшие в стране.

Наилучший путь – обеспечение условий для экономического роста. В рамках российской модели выздоровление предприятий быстро транслируется в энергичный рост заработков. Это хорошо видно на опыте посткризисного развития, когда реальная зарплата выросла практически вдвое.

Но экономический рост будет подорван, если государство встанет на путь непрерывной эскалации стандартов оплаты труда. Повышать МРОТ можно и нужно, но постепенно и без привязки к прожиточному минимуму.

Вторая опасность – падение рождаемости и депопуляция страны, последствия чего экономика ощутит далеко не сразу. Создаётся впечатление, что население убывает, а ничего страшного не происходит. Но это иллюзия.

– Начиная с 2006 года у нас начнётся естественная убыль населения в трудоспособном возрасте, сначала небольшая, а затем принимающая обвальный характер.

– Это даёт основание утверждать: в ближайшей перспективе труд станет в России самым дефицитным ресурсом. По всем прогнозам, к середине столетия численность населения уменьшится примерно на треть. Важнейшим источником пополнения трудовых ресурсов могла бы стать иммиграция. Но именно здесь законодательство, носящее запретительно-ограничительный характер, показывает свою ограниченность.

Но, надеюсь, недуги отечественного рынка труда излечимы.

В Великобритании недавно рынок труда тоже страдал «склерозом». Так назвали излишнюю жёсткость трудового законодательства, зарегулированность трудовых отношений. Но поскольку к законам о труде в Великобритании относятся не так легкомысленно, как у нас, результатом «склероза» были высокая безработица и стагнация экономики. При Тэтчер правительство, не побоявшись забастовок и митингов, реформировало систему трудовых отношений в сторону большей гибкости.

Никакого обвала на нашем рынке труда ждать не следует. Люди легко забывают недавнее прошлое. Ещё в 1997 году, когда отечественная экономика впервые после многих лет непрерывного падения продемонстрировала первые признаки стабилизации, это считалось огромным достижением. А уж то, что через каких-то 3–4 года мы увидим 5–7-процентные темпы роста, никто и предположить-то не мог!

В труднейший период переходного кризиса наша экономика и её важнейшее звено – рынок труда – приспособились и выстояли. Нужно найти новые ресурсы гибкости, которые позволили бы двигаться дальше. Верю, что и с этой задачей Россия справится.

Добавить комментарий