Иисус в Европейском искусстве

Ирина Языкова

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу (1 Кор. 13:12)

«Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же» (Евр. 13:8), но каждый народ, каждая эпоха, каждая культура представляют Его по-своему. На византийских и русских иконах мы видим небесного Царя, по-русски — Вседержителя, по-гречески — Пантократора, вершащего Суд над грешниками и дарующего милость праведникам. На порталах романских и готических соборов предстает страдающий Мессия, распятый за грехи человечества, понесший на Себе скорби и болезни мира. На картинах итальянского Возрождения Христос — титан духа, в котором человеческая природа явлена во всей полноте и красоте Божьего подобия. В искусстве ХХ века Христос предстает как один из нас, человек толпы, с обликом еврея из провинции, Он похож на разнорабочего, на бродячего проповедника, на хиппи, на кого угодно: Он просто человек. Негры изображают Его чернокожим, китайцы — с узким разрезом глаз, в Латинской Америке Он похож на индейца, австралийские аборигены рисуют Иисуса аборигеном. Если собрать все картины, скульптуры, гравюры, книжные миниатюры с изображением Спасителя, созданные за две тысячи лет христианской истории, мы получим мозаику самых разных представлений об Иисусе Христе — Сыне Божьем и Сыне Человеческом. Искусство называют зеркалом, и если это так, то перед нами зеркало, разбитое на тысячи осколков, в каждом из которых своеобразно отразился лик Христа. Можно ли из этих осколков собрать нечто единое? Может ли искусство вообще дать представление о Христе или хоть как-то отобразить Его вечный и прекрасный образ?

Протестанты отрицают такую возможность, ссылаясь на вторую заповедь Декалога, запрещающую изображать Бога. Православные и католики (кстати, и некоторые протестанты тоже, в частности англикане и лютеране) утверждают, что изображения Христа оправданы тайной Боговоплощения, явлением в мир Сына Божия в человеческом образе: «Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин. 1:18), «Слово стало плотию… и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца» (Ин. 1:14). А то, что видел человеческий глаз, может изобразить человеческая рука. В христианской истории столетия проходили в жестоких спорах о том, можно ли изображать Иисуса Христа, а если можно, то как. Споры эти не смолкают по сей день. Главный источник наших знаний о Христе — четыре Евангелия. Однако человеку мало слышать и читать, он хочет представить себе наглядно, как мог выглядеть главный Герой евангельских повествований, в какой обстановке Он рос, как Он жил, где проповедовал, кто окружал Его, по каким дорогам Он ходил.

Для первых христиан события жизни Спасителя были очень близки, еще были живы люди, видевшие Иисуса или знавшие апостолов, слышавшие свидетельства очевидцев евангельских событий. Следующие поколения представляли образ Иисуса уже по писаниям евангелистов, а также через знаки, символы и аллегории. Первые три века Церковь испытывала страшные гонения со стороны Римской империи, христиане собирались на богослужения тайно, по домам или в катакомбах, на подземных кладбищах. Мученики являли миру лик Христа через свое исповедание, за это их отдавали на растерзание хищникам, бросали в огонь или ледяную воду, распинали на крестах, гноили в каменных темницах. Казалось бы, не до искусства. Однако на стенах катакомб, на саркофагах сохранились изображения этого времени. Такие простые знаки, как рыбка, якорь, виноградная лоза, пастух с овечкой на плечах, есть не что иное, как первые изображения Христа, зашифрованные в виде символов. Так, например, рыба обозначала Христа, потому что начальные буквы христианского исповедания — Иисус Христос Божий Сын Спаситель — складываются в греческое слово «ихтус» (по греч. «рыба»). Якорь — символ надежды, а надежда христианина и есть Иисус Христос. Виноградная лоза символизировала жертву Христа, Евхаристию и Церковь, ибо Спаситель назвал Себя истинной виноградной лозой, а учеников — ветвями. Пастух с овечкой, «Добрый пастырь», также отсылал к словам Христа: «Я пастырь добрый, полагаю душу Свою за овец». Конечно, все эти символы были понятны только посвященным, для внешних они были всего лишь декоративными украшениями гробниц.

В IV веке, когда Рим перестал преследовать христиан, вместе с открытой проповедью Евангелия был явлен миру и лик Христа. Одно из первых изображений Спасителя мы встречаем на стенах катакомб Коммодилы в Риме. Это лицо человека средних лет с небольшой бородой и длинными, до плеч, волосами, окруженное нимбом с вписанным в него крестом. Фреска датируется первой половиной IV века. Изображение представлено как бы на ткани. Позже в Византии и на Руси эта иконография получит название «Нерукотворный образ». Сегодня большинство исследователей возводят Нерукотворный образ к Туринской Плащанице — ткани, на которой таинственным образом отпечатался не только лик, но все тело — спереди и сзади — человека, принявшего бичевание, коронование тернием, несшего крест и распятого на нем. Изображение на стенах римских катакомб очень похоже на свернутую вчетверо Плащаницу, как, вероятно, ее и видели большинство людей в древности.

После Миланского эдикта 313 года, даровавшего христианам свободу вероисповедания, по всей империи начинается возведение храмов, их украшают мозаикой, фресками, образами. В ранней Церкви росписи служили не столько украшением храма, сколько научением в вере, помощью в постижении евангельских истин. Папа Григорий Великий назвал искусство Библией для неграмотных. Книги – Св. Писание, служебники, молитвенники – были главным образом в церквах и монастырях, да и грамотными в те времена были в основном священники и ученые монахи. Для прочих же библейские сюжеты представали в росписях храма. И среди них образ Иисуса Христа был первым. И чем сильнее и выразительнее был этот образ, тем лучше он достигал сердца.

Движение Реформации своей целью поставило дать в руки каждому верующему Библию на народном языке. С изобретением Гутенбергом печатного станка Библия как книга стала доступна всем, к XVII веку уже были в ходу переводы Св. Писания на европейские языки, грамотность в Европе заметно возросла. Желая очистить веру от предрассудков и исторических наслоений, Реформация провозгласила лозунг «Sola Scriptura!» («Только Писание!» (лат.) и поставила в центр проповеди слышание: слово и музыка остались единственным средством для создания образа Христа. И этот образ почти зримо возникает, когда слушаешь, например, кантаты или «страсти» Баха.

Европа раскололась на католический Юг и протестантский Север. В Италии, Испании, Фландрии, отчасти Франции Католическая церковь не только не отказалась от картин и скульптур, но даже усилила роль изобразительного искусства в проповеди. Барокко как стиль контрреформации придало изображениям грандиозные формы, экспрессивный характер, экзальтированную чувственность. Это затронуло и образ Христа, который у Эль Греко изнеженно-утончен, у Караваджо — театрально-драматичен, у Тициана и Рубенса — мощен и властен. Но и в протестантских странах живопись не перестала существовать, она лишь перекочевала из храма в мастерскую художника, который творил не по заказу Церкви, а по велению сердца. Таким был Рембрандт, величайший из христианских художников. Его Христос не наделен ни красотой, ни внешним величием, Он скорей напоминает бедняка в лохмотьях, нищего, такого же, как те, кто Его окружал. На картинах и офортах великого голландца перед нами предстает Мессия, о Котором пророчествовал Исайя: не было в Нем ни вида, ни величия, Он был муж скорбей, изведавший болезни (Ис. 53:2–3.). И этот образ раскрывает тайну Христа, умаленного и уничиженного, неузнанного даже самыми близкими.

Наряду с протестантизмом появляется и крепнет светский гуманизм, несущий секуляризацию общества. И в последующие века вера становится частным делом. Ученые отказываются от «гипотезы Бога» (Лаплас), общество строится на атеистических началах (Франция), философия объявляет о «смерти Бога» (Ницше), богословие увлечено демифологизацией христианства и поисками исторического Иисуса, отличного от Христа веры (Бультман). Религиозные сюжеты в искусстве вытесняются светскими. Тем не менее, и в XIX веке некоторых художников продолжает волновать образ Христа. Один из них — Гюстав Доре, проиллюстрировавший Библию гравюрами. Христос у Доре величав, благороден и несколько патетичен. Это Христос европейской классической традиции. Но классическое направление в искусстве XIX века сменяется романтизмом, затем импрессионизмом и символизмом, а в ХХ веке им на смену приходят экспрессионизм, кубизм, сюрреализм. В каждом из этих направлений, носивших абсолютно светский характер, были художники, обращавшиеся к образу Христа. И у каждого из них Его образ не связан с предыдущей традицией, словно в Новое время каждый хотел иметь своего Христа. У Поля Гогена Христос мужиковатый и грубый, как бретонский крестьянин. У Джорджа Руо — хрупкий и возвышенный, эстетизация этого образа доведена почти до болезненности. У Сальвадора Дали Христос вполне гармоничен, но весь антураж его картин похож на кошмарный сон, в котором распадается в воздухе, словно от взрыва, крест («Гиперкубическое тело») или растворяются, как в кислотной среде, стены дома («Тайная вечеря»). Христос у Марка Шагала — это еврей, гибнущий в огне холокоста, принимая на Себя все страдания человечества. У Эмиля Нольде Христос выглядит как кукла с ужасающей маской вместо лица, кажется, что у художника только одна цель — сильнее ударить по нервам зрителя. Христос у Пабло Пикассо и вовсе лишен лица, это белое пятно в хаосе кричащих цветов. Эта фигура, обозначенная белым пятном, может быть одновременно и неразгаданной тайной, и белой вороной, изгоем.

ХХ век, как никакой другой, искушался богоборчеством и христопродавством, Христа отменяли, запрещали, замалчивали, объявляли мифом, проклинали, который раз распинали, но Он вновь воскресал, в том числе и в искусстве. К 2000-летию христианства во многих странах проходили выставки, посвященные образу Христа в искусстве, где были представлены работы вплоть до последнего десятилетия прошедшего века, что свидетельствует о неиссякаемом и даже возрастающем интересе к личности Иисуса Христа. Новый век, новое тысячелетие также пристально вглядывается в лик Спасителя, пытаясь увидеть, понять, отобразить Его – всегда Одного и Того же и всегда нового, неожиданного, парадоксального.

Когда я смотрю на все эти непохожие друг на друга образы, я понимаю, что искусство условно и не нужно искать, чей образ наиболее точно выразил Христа. Главное, что так или иначе все они восходят к одной и той же Личности. Человек старается понять своего Спасителя. Но Его, как Он есть, мы увидим только в горнем мире. И эта встреча пребразит верующего.

Журнал «Решение»

Добавить комментарий