Где искать национальную идею? или Тупики секулярной мысли

Бачинин Владислав Аркадьевич
доктор социологических наук, профессор, действительный член Академии гуманитарных наук

В начале XXI в. жизнь Российской Академии наук была отмечена внешне не слишком заметным, но во многих отношениях симптоматичным событием. Правительство поставило перед учеными Академии задачу – сосредоточить силы на разработке принципов объединяющей идеологии. Причины этого шага понятны: государство нуждается в едином духовном пространстве, не раздираемом внутренними противоречиями и конфликтами. Таким образом, наметился новый виток в «мозговом штурме» старой проблемы, которую чаще всего характеризуют при помощи словосочетания национальная идея.

Примерно в это же время внимание автора данной работы привлек один, казалось бы, незначительный факт отечественной духовной жизни. В материалах, приуроченных к второму Всероссийскому социологическому конгрессу («Социология и современная Россия». М., 2003) была опубликована статья социолога А. Б. Гофмана «Социология и гражданская религия в современной России». Она примечательна тем, что в ней автор рассуждает о национальной идее России в тонах парадоксальной безысходности. Он указывает на существование многочисленных попыток самых разных лиц найти, придумать, сформулировать для России ее национальную идею и тут же говорит, что эта задача в основном уже выполнена, ибо «национальная идея России состоит как раз в неустанных поисках такой идеи» (Указ. соч. С. 84).

Трудно придумать что-нибудь более нелепое и абсурдное. Спрашивается, почему великая страна должна пребывать в состоянии того, кто вечно жаждет, почти умирает от жажды, но кому так и не дано добраться до источника? Откуда эта апология вечного блуждания? Отчего такая унылая безысходность?

Она могла родиться только в лоне современного секулярного сознания. Более того, сегодня именно секулярное мышление с его атеистически-материалистическими категориями — главное препятствие к тому, чтобы приблизиться к аутентичному пониманию сути той объединяющей идеи, которая нужна России. Подобное понимание нуждается в ином языке – языке не светской идеологии, не политической социологии, а политической теологии. Ведь речь в данном случае идет о том, что неизмеримо глубже идеологии. Более того: речь идет о том, что вообще не является идеологией, что пребывает вне времени и пространства и уходит своими корнями в глубины народной коллективной души.

Как показывает печальный социальный опыт новейшего времени, идеология, как таковая, в принципе не может быть объединяющей. Ни коммунистическая, ни какая другая партийная или национальная идеология не может сыграть роль объединяющего начала, интегрирующего духовные силы народа. Причина этого в том, что идеологемы всегда апеллируют к интересам каких-то отдельных частей социума, но не всего целого. Объединив одних людей, идеология всегда отделяет их от других. В самой природе идеологии заложена патрикулярность, и разнятся между собой лишь направленния и масштабы этой патрикулярности. Ни в одной из идеологий по определению нет и не может быть консолидирующего универсализма.

Для России по-настоящему объединяющей силой, лишенной деструктивных ферментов, может быть только религиозное начало, чьи «механизмы» срабатывают на уровнях, несравнимо более глубоких, чем те, на которых функционируют идеология и политика. И, разумеется, это начало не может быть ни буддистским, ни мусульманским, ибо они периферийны для России, чья духовная генеалогия восходит к христианству и по сей день соединена с ним мириадами связей.

Для христианского сознания абсолютным авторитетом обладают не объединяющие/разъединяющие идеологемы, а Священное Писание, которое учит, что всё в мире, в том числе политика, экономика, благополучие и безопасность людей находятся в руках Бога. Библия свидетельствует, что люди, народы, уповающие только на себя, на свои силы, на свою дерзость и гордыню, неизменно терпят крах. Достаточно вспомнить строителей Вавилонской башни, у которых, казалось бы, имелась своя объединяющая идея. Их всех сближала общая мотивация — богоборческая гордыня, пронизывающая дерзкий проект. Однако, в конечном счете, предпринятая ими гигантская авантюра завершилась крахом и еще большим разъединением. Бог воздал строителям башни, показал им Свою власть, лишил их способности понимать друг друга, сокрушил их гордыню, развеял в прах их замыслы.

Сегодня можно рассуждать об объединяющей идее секулярным языком, вынося Бога за пределы картины мира. В лучшем случае это значит пребывать на позициях деизма, т. е. предполагать, что Бог не станет вмешиваться в наши дела. Но именно так думали инициаторы и исполнители вавилонского «долгостроя», пока не потерпели сокрушительный крах из-за прямого вмешательства Бога.

Если же признать секулярный, атеистический, богоборческий язык несостоятельным, бесперспективным в разговоре об объединяющей идее, то остается язык теологический, библейский, христианский. Однако, чтобы мыслить и рассуждать о сущем и должном в его терминах, необходимо иметь хотя бы некоторые представления о том, что такое политическая теология. Но кто сегодня у нас в России способен вести дискуссию на языке политической теологии? Среди отечественных богословов, обремененных тяжелым наследием древнего византизма, почти нет таких, которые обладали бы необходимой широтой политического видения современных социальных реалий. Что касается современных светских политологов и социологов, то они в своем большинстве очень далеки от теологии. В результате образуется нечто вроде дискурсивной ниши, которая зияет концептуальной пустотой и нуждается в заполнении.

Процесс теоретического заполнения этой ниши предполагает исходную ориентированность на то, что для России объединяющей идеей, т. е. смысловой ценностной, нормативной доминантой в ее социальной и духовной жизни, может быть только христианская идея.

Можно ли считать, что эта идея лучше других идей, например, идеи правового государства, гражданского общества и т. п.? Ответить на этот вопрос можно только таким образом: она не лучше, она выше. Более того, она вообще из другого мира, где светские ценности не играют определяющей роли, где они подчинены высшим, сакральным ценностям. Именно поэтому она как бы вне конкурса.

Следует различать: одно дело – секулярные идеи, измышляемые людьми, и другое — христианская идея, данная Богом, пришедшая в мир вместе с Сыном Божьим, Иисусом Христом. Светские идеи приходят и уходят, а христианская идея существует двадцать веков и пребудет вечно. Поэтому, какой смысл прилепляться душой к тому, что измыслили обычные люди, слабые, грешные, склонные к заблуждениям? Зачем тянуться к блестящим стекляшкам, когда перед нами – чистой воды бриллиант?

Через христианскую идею сам Бог протягивает России спасительную длань. И те, кто ее отталкивает или даже пытается укусить, — это безумцы. К сожалению, таких людей в современной России пока еще очень много. В каком-то смысле это закономерно: в эпохи исторических катаклизмов безумцев всегда гораздо больше, чем в обычные времена. Слабые человеческие души не выдерживают тяжких, непомерных испытаний.

Но это еще не повод для отчаяния. У английского историка, философа, социолога Арнольда Тойнби есть примечательная мысль о том, что надломы и распады цивилизаций могут оказаться ступеньками к развитию высших религиозных начал. В сущности, в этом теоретическом положении присутствует глубокий христианский смысл. Он в том, что в страданиях человеческий дух способен мужать и крепнуть. Но чтобы он действительно возмужал и с честью вышел из испытаний, ему необходимо выдерживать верное направление.

Для современной России такое направление может открыться только в том случае, если ее главным ориентиром будет христианская идея. На все прочие идеи секулярного характера коллективная душа народа вряд ли отзовется должным образом и с должной силой.

Важно подчеркнуть еще и то, что это должна быть не православная, не протестантская, не католическая идея, а идея христианская, обладающая консодилирующим универсализмом и способная действительно объединять христиан с христианами, а также христиан с представителями иных конфессий и христиан с неверующими.

Сущность христианской идеи

В чем же суть христианской идеи? Она проста, как просто все великое: социальная и духовная жизнь в российском государстве должна быть организована таким образом, чтобы живая душа, ищущая живого Бога, могла бы Его обрести. То есть надо, чтобы формальные и неформальные институты государства и гражданского общества не мешали ей в этом, а помогали. И тогда все остальное приложится как бы попутно во всех жизненно важных сферах без исключения — экономической, политической, правовой, воспитательно-образовательной, семейной, культурной и др.

Если мы будем гнаться за показателями социального прогресса, рассчитывая только на свои силы, то нам этого прогресса не видать. Если же каждая индивидуальная душа вместе с коллективной душой народа будут пребывать под сенью крыл живого Бога, то социальный прогресс непременно приложится. Ибо с Богом возможно всё!

Стремясь к величайшему, мы как бы между делом достигнем и того великого, что сегодня кажется недостижимым. Ибо сказано: ищите прежде всего Царства Божия, а остальное приложится вам. Это и есть консолидирующая идея высшей пробы. И людям никогда не придумать ничего лучше и выше ее.

Сегодня существуют разнообразные попытки отыскать объединяющие сакральные ценности вне религии, вне христианства. Вышеупомянутый социолог А. Б. Гофман предлагает, например, использовать опыт западного либерально-секулярного сознания, взять из его духовного багажа термин гражданской религии и из него черпать консолидирующие ферменты. А для этого, мол, надо сакрализовать закон, право, учредить «веру в закон». Он утверждает, что «право должно носить священный характер в масштабах всего общества», начиная с властных институтов.

На первый взгляд может показаться, что это было бы весьма неплохо. Но возникает вопрос: с помощью каких сил этого можно достичь? Что нужно сделать для того, чтобы люди увидели в юридических законах святыни и преисполнились к ним священной любовью? Возможно ли это вообще? Не похоже ли это на то, как если бы мы призывали лошадь любить узду, а собаку – любить цепь и ошейник…

Конечно, можно призывать к сакрализации чего-угодно. Обожествить можно даже кровавого сатрапа. История знает такие случаи. Но эти выдвинутые и вознесенные по воле людей предметы будут не более, чем фальшивками, симулякрами. С помощью же симулякров объединить нацию, консолидировать народ можно только на короткий срок, а потом неизбежен сокрушительный крах.

Поэтому вряд ли есть смысл заниматься искусственным обожествлением права, сакрализацией законов или чего-либо иного. В этом нет никакой нужды, поскольку перед каждым открыт путь к силе, которая изначально и абсолютно сакральна. Имя этой силы – Христос. Благодаря Христу мы располагаем христианством как средоточием замечательных идей, удивительных по богатству содержащегося в них ценностного и нормативного потенциалов. Все это богатство мы часто, просто ради краткости, называем христианской идеей.

Христос сказал: «Я есьм путь и истина». Еще Он сказал: «Познайте истину, и истина сделает вас свободными». И самое важное заключается в том, что истина, неотрывная от Христа, способна сделать людей не только свободными, но одновременно и законопослушными, и моральными, и трудолюбивыми. История знает бесчисленное множество примеров этому. Истинная идея, т. е. идея христианская способна и объединить, консолидировать людей, обеспечить действенность и эффективность солидаристических связей в обществе.

Учение Христа, в отличие от секулярных учений социальных философов, насыщено неиссякаемой духовной энергией и содержит необозримый по своим возможностям созидательный потенциал, который можно с успехом использовать во всех областях жизни и культуры. Живой Бог, входящий в открытое человеческое сердце, распахивает перед личностью невиданные духовные перспективы. И чем больше в народе таких сердец, тем светлее и благодатнее путь, которым он движется.

Византизм и евангелизм – два типа христианской идеи в России

Христианская идея едина и целостна по своей природе. Однако, в реальной жизни она всегда погружена в некую конкретную социокультурную действительность, которая оказывает на нее определенные воздействия и налагает на нее те или иные характерные отпечатки. В результате у каждой эпохи, у каждого субъекта социальной и духовной жизни может возникнуть свое видение и понимание христианской идеи, ее собственная версия. Это хорошо видно на примере России.

Для российской религиозной жизни, для любого из ее социальных и духовных фрагментов свойственно существовать в контекстах внутренних оппозиций. Ни деятельность Русской Православной Церкви, ни инициативы русских богоискателей, периодически заявлявшие о себе в глубинах народной жизни и квалифицируемые церковными ортодоксами как ереси, ни деятельность на территории России католических и протестантских церквей не поддаются адекватным объяснениям, когда их рассматривают только как некие самодостаточные социально-религиозные формы.

Выдающийся отечественный культуролог Ю. М. Лотман разработал теоретическую модель принципиального дуализма российской духовной жизни. Он считал, что специфической чертой русской культуры является ее внутренняя оппозиционность, «принципиальная полярность, выражающаяся в дуальной природе ее структуры». Это проявляется в том, что «основные культурные ценности (идеологические, политические, религиозные) в системе русского средневековья располагаются в двухполюсном ценностном поле, разделенном резкой чертой и лишенном нейтральной аксиологической зоны» (Лотман Ю. М. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Он же. История и типология русской культуры. СПб., 2002. С. 89). К этому следует добавить, что указанное свойство характеризует не только средневековую русскую культуру, но и те ее формы, которые существовали в последующие эпохи, и продолжают существовать по сей день.

Характерно, что и в лоне самого православия никогда не было безусловного единства, а существовали различающиеся между собой течения, оппонирующие друг другу умонастроения и тенденции. Их представители вели между собой либо скрытые от посторонних глаз дискуссии, либо открытые дебаты. Оппоненты и отстаиваемые ими позиции представляли собой связанные друг с другом и одновременно соперничающие между собой начала. Их присутствие в едином социокультурном времени и пространстве создавало в религиозно-духовной жизни общества энергетические поля с высоким социальным напряжением.

Одной из наиболее очевидных внутренних оппозиций, определявших развитие российского христианского мира, является антитеза византизма и евангелизма. (См.: Бачинин В. А. Византизм и евангелизм: генеалогия русского протестантизма. Очерки исторической социологии религиозно-гражданской жизни. СПб., 2003; Бачинин В. А., Никитин И. Ю. Истоки конфликта между византизмом и евангелизмом. Исторические портреты Иосифа Волоцкого и Нила Сорского. СПб., 2003.)

Евангелизм и византизм различаются между собой рядом особенностей конфессиональных и социальных позиций. Православная Церковь, как главный выразитель византистских устремлений, отличается самодостаточностью и замкнутостью системы своих принципов, а также настойчивым отстаиванием своего «права учить». Для евангелизма, т. е. для евангельских христиан (их нередко отождествляют с российскими протестантами, что справедливо только отчасти) характерны открытость и готовность учиться, при условии, что источником, основанием процесса духовного обновления жизни христианских церквей, государства и гражданского общества будет служить Священное Писание.

Для православной Церкви характерен дух корпоративной, системной замкнутости, рождающий стремление к подавлению активного индивидуально-личностного начала. Ортодоксальное корпоративное «мы» не в состоянии воспринимать альтернативную позицию евангельского христианства, опирающуюся на индивидуальный религиозный опыт. Неприятие иных моделей христианского миросозерцания приводит к тому, что их сторонники воспринимаются как инакомыслящие «чужаки». Более того, они намеренно изображаются как социальные оппозиционеры, а в случаях развернутых, масштабных гонений против них невольно превращаются в таковых, поскольку оказываются вынуждены защищать свои убеждения, свободу, а иногда и жизнь.

Есть все основания утверждать, что за религиозно-общественной оппозицией византизма и евангелизма просматривается антитеза между механизмами социальной репрессивности и неизбывной потребностью человеческого духа в нравственной свободе. В прошлом эта всеобъемлющая противоположность выглядела как борьба государствоцентристской модели социальной и духовной жизни с моделью христоцентристской. При этом на стороне византизма почти всегда была механическая, жесткая сила государственной машины, и он в полной мере использовал ее в дебатах с евангелизмом, пользовался ею как орудием подавления религиозного инакомыслия.

В византизме присутствует тенденция принижения личностного начала церковно-соборным и государственным началами. Он всегда достаточно легко трансформировался в апологетику неправовой государственности, питая ее идеологию. Равнодушие византизма к личной свободе как неотъемлемому основанию полноценной религиозной жизни, резко контрастирует с евангелизмом, для которого свобода духа – краеугольный камень христианского бытия, внутренний источник всех форм созидания.

Добавить комментарий