Слово и дело Церкви (часть 2)

Геннадий Аксенов

Религия как была, так и осталась художественной, обрядовой, дополнительным украшением жизни, но не самой жизнью, ее духовной сутью. Часть 2

3. Почему Европа жила исторической жизнью, а остальные просто жили?

Какая жизнь историческая, а какая – нет? Чаадаев решил: в ходе истории должно реализовываться Слово, Закон Божий. Иначе века проходят впустую. История еще не закончилась, как-то провозгласил Фукуяма (Fukuyama Francis. The End of History and Last Man.NewYork. 1993). И в Европе христианские заповеди, единство и вечный мир далеко и далеко еще не осуществились. Вспомним фашизм – высший всплеск этнического сознания, хотя ради справедливости надо все же отметить, что Гитлер не смог сделать всю немецкую церковь национальной. Но, несмотря на войны и массу других преступлений, никто не станет отрицать, что европейцы продвинулись несравненно дальше других стран, называющих себя христианскими, по пути пересоздания естественного человека.

В наше время повального плюрализма все истины объявлены относительными. Но в религиозной сфере с этим нельзя мириться. Не все учения одинаково полезны. И судить надо не по словам и красивым сочинениям, а по результатам усвоения этих ценностей, по тому, насколько люди стали цивилизованнее и гуманнее. История доказывает, что сложное учение методистов усвоено лучше, чем идеи коптов или православных болгар. Значит, оно правильнее. Конечно, это рискованная точка зрения: из сравнения религий, из иерархии истин можно сделать плохие выводы. Но из плюрализма делаются еще худшие выводы. И как бы сурово это не звучало, истина одна, и непросто понять, что есть приближения к ней, а что — ее извращение.

И вот теперь, если мы взглянем на не совершившую в свое время такой революции и оставшуюся на византийском уровне русскую церковь, то увидим, что ни одну из задач, над которыми работала с XI века католическая церковь, она и не ставила. Она якобы добивалась христианизации страны, а надо было – христианизации человека. Теперь стало видно, что первая цель утопическая, вторая абсолютно реальная и благодарная.

Наша церковь подчинилась племенным конунгам, ставшими тут князьями и тем себя ограничила, фактически погубила с самого начала. И сейчас даже никто в ней и не поймет, некому понимать, в чем дело, почему у нее ничего не получилось? Не случайно она цепляется за патриотизм, придумывая себе заслугу перед государством, которая не может быть заслугой перед Богом. В ней рефлексия по поводу своей собственной истории заглушена возвеличениями самой себя, правителей, народа. Но давайте зададим простой вопрос, а выполнила церковь хотя бы одну из истинных, поставленных самим Основателем церкви задач?

Русская Православная церковь за тысячу лет:

1) не приучила мирян исполнять моральные заповеди, быть кроткими, честными, правдивыми, хорошо трудиться, не отучила от грубости, пьянства и сквернословия. Все усилия в этом направлении оказались абсолютно, просто трагически тщетными;

2) не привила верующим любви к ближнему, не заботилась о любви мужа к жене и жены к мужу, а их – к детям, т.е. о самом важном земном институте; до сего дня не редко у нас древнее, обычное, бывшее у всех народов когда-то бытовое детоубийство. Нигде в Европе давно нет уже детских домов и такой неприкаянной беспризорщины. Тут, правда, вина не только церкви: советская власть доконала семью, замучив мужей на фронтах, стройках и в лагерях. Это была страна вдов, полные семьи были только у начальников и у военных;

3) не отучила паству от другой, вредной любви, не отрезала человека от рода, как это категорически потребовал Христос. Нет важнее требования в Его жизненном учении, поскольку природное родство есть источник всей природной морали, морали подавления, как называет ее Анри Бергсон. Важнейшая заповедь Евангелия, скорее даже горькая истина о будущем, она не сообщена открыто народу, поскольку тот ее не поймет, а доверена особо ученикам: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю, не мир пришел Я принести, но меч; Ибо пришел Я разделить человека с отцем его, и дочь с матерью ее и невестку со свекровью ее. И враги человеку домашние его». (Мф, 10, 34 и далее). Русская православная церковь не одолела родо-племенных криминальных правил общежития. Мне встречались люди в деревнях, которые помнили семьи по 40 человек. Что это, как необезьяний, естественный способ общежития, где главенствовал патриарх-снохач? Без ликвидации рода не может быть никакой свободы. Наша церковь не поняла, не разобралась в трудно читаемых (почему к жене надо прилепиться, а отца и мать – оставить?), но имеющих большие следствия требованиях, закладывавших основы новой, сверхъестественной, что значит, божественной этики;

4) отсюда следует прямо, что она не способствовала формированию сыновней Богу индивидуальной личности. Русский человек считал и до сих пор считает себя «сыном полка», членом какого-нибудь, прежде всего этнического, государственного или хуже того – военного – коллектива со всеми его прелестями: общим мышлением, присягами начальству, круговой порукой зла, мифами и коллективной безответственностью, оборонным сознанием, противопоставлением «мы – хорошие, они – нехорошие». (Что и описано Гумилевым как дурная бесконечность вращения племен, происходящего отнюдь не в истории, он относил науку об этногенезе к естествознанию!). О необходимости перехода верующего из коллективной личности в индивидуальную наша церковь даже не подозревает, не видно усилий и публично выдвигаемых задач в этом направлении. А только личности могут создать нацию как союз граждан и от жизни в географическом пространстве перейти к историческому времени; народ не может построить государство, это исключено, только непрочный, держащийся насилием, союз родов (тейпов, например) и племен;

5) не просветила народ. Христианином нельзя стать, не будучи грамотным, не изъясняя учение лично, не понимая его. Оно ведь далеко не простое, возникло на базе сложного письменного учения иудеев (в синагогах обучали читать Пятикнижие, Иисус прошел грамоту), причем не только впитало, но и преодолело, усложнило его; как же можно такое возвышенное великое учение объяснять безграмотному человеку, оно не понятно на обыденном языке. Это не миф каких-нибудь вогулов. Будучи переведенным на язык родных осин Кириллом и Мефодием, оно опростилось. Богословие должно было остаться на греческом языке, отделиться от профанного знания, как это было с латынью. Тогда может быть наша церковь восприняла бы Платона с Аристотелем, создала бы книжную философию и сословие ученых людей. Но вся греческая дохристианская ученость ушла на запад, а здесь большинство о ней и не слышало. Православие породнилось с безграмотностью, путая смирение с простотой. Низовые клирики стремление к учености, не мудрствуя лукаво, обзывали гордыней или того хуже – ересью. Когда после Переяславской Рады профессоров Киево-Могилянской академии привлекли создавать высшее учебное заведение в столице, московские фундаменталисты сделали их жизнь невыносимой и изгнали.Только через много лет с большим трудом образовалась Славяно-Греко-Латинская академия, для которой студентов никак не могли набрать. В результате наша церковь закоснела и уже не выдерживает света науки, потому что логика мгновенно высвечивает ее внутренние противоречия, разрыв между словом и делом. И все просвещение народа начиная с Петра стало делом светских властей, помимо церкви.

Приходится констатировать в итоге, что нашу православную церковь назвать христианской можно только чисто формально, поскольку, как это ни печально, но она не смогла реализовать заложенный в учении моральный, духовный и деятельный потенциал. Ужасно, смертельно обидно мне это говорить, но такова реальность истории. Нельзя требовать по здравому смыслу, чтобы учение целиком воплотилось, так считать было бы прекраснодушно и непрактично, но хотелось бы продвинуться в верном направлении. Вот диакон Андрей Кураев гордится, что наша церковь неизменна с III века. Чем же тут гордиться? Тем, что она не развивалась или тем, что она называется русской вопреки прямому запрету Христа?

В результате не может быть и сравнения нашей вялой бездеятельной веры с религиозным накалом европейцев. Духом суровыхкальвинистских общин, их деятельным идейным воодушевлением сотворены самые свободные и самоуправляемые страны, такие как Голландия, Швейцария, Шотландия, США В маленькой Голландии уже в XVII в. было более 2 тысяч проповедников и в течение сотен лет они каждое воскресенье в одно и то же время всходили на кафедры и учили народ добру в храмах, где нет ни одной иконы, голые белые стены – это чтобы слушали, а не глазели на разноцветные лики. Посмотрите на решения их синодов, как они отучали народ от излишеств, пьянства и племенных праздников, и отучили ведь. Это такое же целенаправленное мужское дело, как голландские польдеры – самая крупная земельная работа в истории человечества. Почему крохотная Шотландия дала миру несоразмерно много всемирно известных ученых? Потому что там возобладало сугубо личностное пресвитерианское учение – других причин не вижу.

У всех перед глазами плоды протестантской трудовой этики северных стран, сформировавшей честность, трезвость, бережливость, умеренность. Необходимая, но ответственная вещь – экономическая свобода – без этих человеческих качеств невозможна. Свободный труд сменил средневековый только тогда, когда христианская религия выправила людей. Банки стоят не на деньгах, а на доверии. Доброе имя торговца дороже наживы. Вот почему Европа первой ликвидировала бедность. Есть точные цифры: в конце XIX в. бедных в странах Запада было 80 процентов,к концу XXв. – только 20 (Розенберг Н., Бирдцелл Х. мл. Как Запад стал богатым. Новосибирск, 1995. Опубликовано в журнале «Отечественные записки», 2005, № 3, с. 323-337. Новая редакция). И это следствие упорного и добропорядочного труда, следствие реализации инноваций, которые всегда бывают только личными. Решается на новое только один человек, он же за него и отвечает. И совсем не перед людьми.

4. Обратиться к истокам – насколько глубоко?

Кто-то из русских философов, кажется, Валериан Муравьев писал, что западная вера есть твердая скала, опора, а православие – мягкая обнимающая волна, несущая человека. Красиво, конечно, сказано. Только чтобы утвердиться на скале, нужны усилия, а волне надо пассивно отдаться, забыться. Действительно, и в православии можно утешиться от трудностей жизни, общаться с Богом и спасать душу. Многие и уходили в него, как в скит. Если внимательно подумать, то наша церковь – сообщество монахов, миряне к ней лишний привесок. Все, что внушает пастве батюшка, исходит из монастырских идеалов: бедность, осуждение богатства и процентов на капитал, воздержание от секса, строгие посты. Ничего плохого нет в том, чтобы уйти от мира с его безумствами, от его насилия, соблазнов и грехов, посвятить себя созерцательной и молитвенной жизни. Но молитва и литургия – не конец пути, а только начало, приуготовление к делу. Как реальное дело с Богом строить? Все не могут стать монахами. Что в миру дала церковь?

Наша церковь стала ли руководителем человека в жизни, взяла на себя такую миссию? Нет, она не поняла великой роли, которая ей предназначалась. Еще в XV веке она пыталась найти себя при многокняжестве, это лучший век православия, но потом настал централизм и власть совсем ее задавила, прямо-таки буквально: Малюта задушил митрополита Филиппа, обличавшего царские непотребства. С тех пор церковь пристегнули к государственной колеснице и она повлеклась за «князем мира сего». Никон единственный увидел великую опасность, фактически он хотел повторить подвиг Григория VII, провозгласил: «Священство царства преболе есть!», но у него не было ни средств, ни сил, ни союзников и через семь лет его устранили. Опоздал он с теократией.

Наша церковь Бога по виду любила, и ему била поклоны, а людям не служила, она их лишь окормляла, то есть сопровождала рождения, смерти, браки, что делают по-своему любые шаманы. До сих пор в ней нет института проповедников, она ничего не объясняет, не отвечает ни на один сложный вопрос в жизни, потому что не знает что ответить – проще запретить. Беседы тех, кому доверено говорить, совершенно абстрактные, касаются все того же загробного мира, про который они все знают, а как человеку жить в реальной жизни, не знают, потому что сами не живут правильно, по учению. Церковь наша безнадежно недемократична.По учению все должны быть равны перед Богом. Но есть более равные — в раззолоченых ризах; сразу видно, кто тут главный.

Монахи и священники в массе своей никогда не были настроены против крепостного рабства, а ведь оно не изначально на Руси, а усиливалось постепенно. Чем церковь ответила на отмену Юрьевого дня? Ничем, потому что монастыри сами владели крестьянами. Церковная верхушка была частью государственного механизма, и сколько наше государство ни измывалось над русским человеком, она ни разу не подняла голос протеста.

И ведь грянул исторический итог по полной и страшной программе. Поняла ли наша церковь, что произошло с ней при советской власти? Такого в истории мученичества, действительно, не бывало. Но ведь это не супостаты пришли и разрушили церкви. Это вчера еще воцерковленный народ посбрасывал все кресты, купола и колокола. Радостно крушил амвоны и иконостасы, а священников расстреливал на папертях и в застенках. Почему? Почему он не взял пулеметы и не встал на защиту веры отцов? Единичные факты сопротивления не в счет. Да потому что всегда считал церковь, и не без оснований, пособницей власти, заодно с угнетателями и притеснителями. Она веками учила его смиряться, не бунтовать. Реальная история такую позицию опровергла. Учить смирению надо было правителей, поскольку те властвовали без всякого удержу. В результате народ забунтовал так, что и сами учители не уцелели. Так что не лучше ли считать эту великую муку – наказанием? Бог учит нас гевристически, говорили древние, Он не выдает истину открыто, о ней догадываться приходится.

Повторю, что церковь в России не стала духовным лидером для человека, не отвечала на его запросы, не создала никакого духовного напряжения в жизни, не выполнила положенную ей историческую миссию. Она не перепахала жизнь, лишь чуть затронула ее сверху. И вот итог. Тысячу лет людей заставляли ходить в церковь и за каких-то 10 лет – 1917-1927 гг. – вся религиозность с народа слетела как ветром сдуло. Сказало начальство, что Бога нет, и он сразу одобрил, лишь истовые единицы ушли в подполье, именно как в III веке. Разве это не урок? И кто же должен его понять?

Накануне первой мировой войны один английский писатель, изучавший русский язык, приехал в Россию для усовершенствования в нем, познакомился с поморами и был очарован и покорен. Да это христианский народ! Святая Русь! У всех иконы в домах, все кроткие, набожные, на церкви крестятся. В 1909 г. он совершил с ними паломничество в Палестину, написал книги, горячо убеждая англичан, что лучшего союзника им не найти, эти люди будут радостно умирать на войне за свою веру. И тут за несколько месяцев всего народ покинул фронт, сжег все дворянские гнезда, развалил созданную за 50 лет земскую культурную инфраструктуру, беднота спелась с большевиками, назвавшими этот разбой справедливым. Главная революция произошла не в октябре и не в Питере, а летом 17-го в деревне, как протест против рыночной, земской и столыпинской модернизации, против частной собственности, против ответственной и личной жизни. Сдернув с себя двухвековой культурный слой, страна социально вернулась в допетровские времена.

И в довершение народ разрушил все церкви. Вот тебе и святая Русь! В 1664 г. Николаас Витсен тоже никак не мог понять, как это по внешности (его тоже удивляли иконы в домах) христианские люди ведут совершенно не христианскую жизнь. Повальное пьянство и убийство в праздники на Москве семидесяти человек никого и не удивляли.

Сейчас говорят о церковном возрождении. Но насколько оно христианское? В церкви самой не видно покаяния и осмысления своей истории. Нет и возвращения к деятельным истокам. Религия как была художественной, обрядовой, дополнительным украшением жизни, но не самой жизнью, ее духовной сутью, такой внешней и восстанавливается. Она по-прежнему не исповедует личную веру и это выгодно иерархам, потому что при соборном характере веры они превращаются в начальников, в проверяющих, что значительно легче, чем быть пастырями. (Конечно, есть новые продвинутые священники, но их третируют под грифом экуменистов). Верующие как сомнамбулы бесконечно украшают храмы и их внутреннее убранство, красят и белят, как могилки на пасху, а что меняется у них внутри? Это ложно направленное рвение.

В провинции сейчас вообще возникает удивительно целостная православная бытовая культура: одежда, еда, посуда, дизайн жилища, книги, музыка – все становится русско-стильным, на манер кошерных вещей и обычаев. Православные ярмарки потрясают разнообразием и обилием. По монастырям работают в поте лица послушницы, расшивают ризы и плащаницы, создана огромная православная индустрия. Все в духе Шмелева, описавшего богомольную Москву. Но «все это было в веках, бывших до нас», и значит, при новых потрясениях такая внешняя религия снова слетит с людей, как позолота.

В истории церковные реформы всегда шли по одному сценарию. Находились решительные великие деятели, порывавшие с наросшими за века закоснелыми вредными традициями, которые на самом деле есть народная глупость и суеверия, энтропия быта. Они заставляли людей возвратиться к неисчерпаемому источнику – учению Христа о мире и человеке, поверяли жизнь только им, а не так называемой мудростью предков. Только непрерывным уяснением его смысла всегда обновлялась вера, становилась более глубокой и действенной. Эти первоначальные идеалы позволяют и нам увидеть, насколько наша церковь отклонилась от своего истинного призвания – всеми силами воплощать в жизнь христианские заповеди. В ее прошлом были, конечно, такие отчетливые попытки, но, к сожалению, здоровые ростки не вызрели. Кому-то еще предстоит их заботливо выращивать.

Портал-Credo.ru

Добавить комментарий