Запреты: от христианского этикета — к христианской морали

Подберезский Игорь Витальевич, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИМЭМО РАН.

У меня не очень богатый опыт публичных выступлений перед членами протестантских церквей, но могу засвидетельствовать: ни одно не обходилось без вопроса о "баптистских строгостях". Вот типичные записки: "Прокомментируйте, пожалуйста, баптистский взгляд на одежду. Спасибо", "Уважаемый брат! Поясните, пожалуйста, об употреблении макияжа лица (губы, глаза)", "Почему нынешние верующие подражают миру, т.е. 1) Не надевают платки на голову. 2) Сестры носят брюки. 3) Носят золотые украшения. Ведь об этом написано в Библии прямо. Может, я не права?", "Почему многие баптисты не могут оставить формальности? Ведь неважно, какая форма, главное — содержание".

Затронутые темы требуют развернутого ответа. Все они могут быть объединены в одну: тему запрета и его роли в вере, да и в культуре тоже. Запрет — сковывает или дает рамки для разумного делания собственной жизни? Кто его налагает — Бог или человек? Что бывает за нарушение запрета? Неизменен ли он? Как обстоят дела с запретом в нашем братстве?

Вопросы не из легких, они волнуют активно верующих членов протестантских, в том числе баптистских, церквей столь же давно, сколь и вопросы богословские. И не надо думать, что они несерьезные и несущественные — очень даже серьезные и очень даже существенные. Потому и возникают вновь и вновь. Ведь об одежде и украшениях приходилось рассуждать еще апостолам (тут особенно много сделал Павел), а в наше время нет пастора, нет церковного лидера, нет просто уважаемого человека в братстве, которому не приходилось бы отвечать на подобные вопросы. И надо прямо сказать: вопросы типа "как одеваться" тоже из породы "вечных", как и вопросы богословские: ни на те, ни на другие нельзя дать ответ "раз и навсегда", чего как раз и требуют вопрошающие.

Напомню старую мысль: быть в исторической церкви — это состояние, быть протестантом — это всегда процесс, процесс духовного возрастания прежде всего, но также и нравственного, и интеллектуального, да и просто житейского. Это процесс богопознания, процесс накопления духовного знания — но и житейской мудрости тоже. И преобразования собственной жизни под влиянием этого роста. Мы верующие не в храме только, но и в жизни, в России нас отличают и выделяют за то, что мы не просто произносим заповеди Божьи, но и следуем им вне стен дома молитвы. "Не укради", "не лжесвидетельствуй" и другие заповеди Десятизакония для нас не слова, а жизненный принцип, следовать которому надо неукоснительно. Не всегда и не у всех получается, но от этого заповеди не становятся ни менее великими, ни менее обязательными.

И как раз потому, что заповеди Божьи обязательны для выполнения, они должны выражаться в чем-то конкретном, внешнем — в том числе и в запретах. Так что принцип "неважно, какая форма, главное — содержание" не совсем верен. Да, содержание — главное, но не бывает содержания без формы, оно не может быть чем-то совсем бесформенным. И вера должна иметь и действительно имеет не только сущность, но и внешнее выражение. "Доктрина" не может существовать без "ритуала", без обряда богопочитания — тут религиоведы правы, иначе она просто набор предложений.

Верующий — это не только человек, придерживающийся определенных вероучительных взглядов, но и человек, соблюдающий какие-то нормы и предписания, в том числе запреты. А российский баптист для других россиян — это прежде всего человек, который не курит, не пьет и не сквернословит (еще: не лжет, не крадет, не обманывает и т.д.), т.е. соблюдает определенные запреты. И хотя наша вера к этим запретам не сводится, без них она тоже немыслима, их упразднение или даже нестрогое соблюдение может привести не просто к негативным, а прямо-таки к катастрофическим для всей церкви последствиям. Как приведет к ним и сведение всей нашей веры только к этим запретам.

Так что тревожиться тут есть о чем.

О необходимости запретов

Запреты исходят от самого Бога. Вспомним первые слова, которые Господь сказал человеку, поселив его в саду Эдемском: "И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь" (Быт 2, 16-17). Итак, в первом же предложении, адресованном Богом человеку, содержался запрет. Но Адам и Ева нарушили запрет Господа и навлекли на себя и на всех потомков своих страшную кару — смерть.

До падения Адам не знал страха, после него познал самый страшный страх — страх смерти. Страх вообще рано входит в нашу жизнь, собственно говоря, он входит в нее первым, с него мы начинаем осознавать свое присутствие в этом мире. И это, в первую очередь, страх пред Богом. Любовь приходит позже, не сразу пришел в этот мир и Иисус Христос, олицетворение любви. Как говорит протестантский теолог П. Тиллих: "Постичь значение идеи Бога могут лишь те, кто пережил шок осознания своей недолговечности, то есть страха, в котором они пребывают, осознавая свою конечность, угрозу небытия. Только те, кто пережил трагические неопределенности исторического существования и всем своим существом вопрошал о смысле человеческого существования, могут понять, что значит символ Царства Божия" (ПаульТиллих. Систематическое богословие. СПб., 1998, с. 72).

Но ведь о том же сказано в Библии: "Начало мудрости — страх Господень" (Притч 1,7), и эти слова сегодня верны как и тогда, когда они были произнесены впервые. Запреты призваны уберечь, оградить человека от беды, от страха, они указывают, где человека подстерегает опасность. В силу греховности природы падшего человека, его часто тянет как раз к "запретному плоду", тянет нарушить прямые предписания Бога, нарушить нормы, принятые в церковной общине и в обществе, нарушить законы государства, даже нарушить мир и покой в собственной семье.

И потому помимо установленных Богом запретов общество и государство тоже устанавливают свои запреты. Запретов в нашем, нравственном смысле нет только у животных, так что призывы "освободиться от всех запретов", столь пафосные у многих "освободителей", обычно приводят к самому настоящему скотству. Вспомним хотя бы демонстрации обнаженных людей под лозунгом "Долой стыд", случавшиеся в России после октябрьского переворота. Недалеко от них ушли нынешние нудисты, хотя тут несколько иное. ("Не осуждай нудиста — он таким родился!" — изрек современный юморист.)

Адам и Ева до падения не стыдились наготы, но после нее сделали себе "опоясания" из смоковных листьев, а потом Сам Господь изготовил "…Адаму и жене его одежды кожаные и одел их" (Быт 3,21). Так что запрет на наготу — от Бога, и в Библии много мест "о сраме", который предписано прикрывать.

В отличие от заповедей Господних запреты, налагаемые государством, обществом, вообще любым сообществом людей, эти последние не являются раз и навсегда данными, неизменными. Они меняются с изменением общества, государства и других переменчивых по самой своей природе институтов. Меняется, как уже говорилось, и внешняя сторона жизни церкви — даже нашей исторической церкви, сколько бы она ни говорила о своей неизменности. И как раз необходимость изменений в этой "земной" сфере вызывает много споров и возражений.

Тут нужен большой такт и большая мудрость, а главное, конечно, помощь Божья. При всей относительности и подверженности переменам человеческие установления играют важную стабилизирующую роль, в том числе в такой важнейшей для верующего человека общине, как поместная церковь. Эти установления тоже должны вытекать из Библии и соответствовать ей, по меньшей мере, не противоречить. Бог и Библия, в конечном счете, являются "высшими инстанциями" и для всех человеческих норм, законов и правил.

У нас часто приводят мысль Достоевского о том, что если Бога нет, то все дозволено. Однако если обратиться к действительности, то окажется, что там, где Бога нет, как раз ничего и не дозволено. Вспомним два безбожных режима ХХ века — коммунистический и фашистский. Они строились на отрицании Бога — и ничего не позволяли тем, кто имел несчастье жить при них. Принцип "все дозволено" действовал только применительно к вождям этих режимов, они даже получали божеские почести, явно обожествлялись. Но они же совершенно явно и чуть ли не с остервенением боролись с Богом, тем самым косвенно признавая Его.

Можно утверждать обратное: "где все дозволено, там нет Бога", нет Его признания даже в извращенном виде, а есть то самое скотство. Вседозволенность — верный признак богооставленности, и она все более явственно дает о себе знать в современном мире. Причем, как и в библейские времена, не Бог оставляет человека, но человек оставляет Бога.

Вера ставит человеку определенные запреты — но она же многое и дает. При соблюдении заповедей Божьих верующий человек получает спасение, жизнь вечную. И даже еще здесь, в земной жизни пред ним открываются невиданные творческие возможности, возможность быть соработником Богу, возможность творить, создавать новое. Способности творить лишены все прочие живые существа, ее имеет только человек, один созданный "по образу и подобию". Еще на земле человек получает свободу — не вседозволенность, а именно свободу. Путь к ней, и путь узкий, указывают как раз запреты.

И все же велик соблазн принять эту свободу за "волю", за право творить что угодно, забыв запреты. Эту опасность хорошо видел апостол Павел и предупреждал против нее: "К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти" (Гал 5,13). Нельзя отделаться от впечатления, что современное человечество, даже в христианской его части, не слышит этого предостережения.

Итак, по Библии запреты были даны в самом начале Богом, но и светские ученые пытаются как-то объяснить их возникновение и необходимость. Религиоведы, народ не лишенный известной проницательности, дают по-своему убедительное, как мне кажется, истолкование одному занимавшему многие умы факту, а именно: почему "моральные религии" зародились в одном и том же регионе, прилегающем к восточному побережью Средиземного моря и простирающемся до Двуречья?

Доводилось встречать даже уверения, что тут все дело в особых тектонических разломах, где якобы излучается особая "энергетика" (этот неоязыческий термин сейчас используется очень широко и очень бездумно). Но, похоже, правы те религиоведы, которые объясняют это факт тем, что здесь люди испытывают недостаток воды, она рассматривается как великое благо. Делить и справедливо распределять ее трудно, тут надо соблюдать правила. Отсюда большая потребность в каких-то нормах, ограничениях, запретах, которые имеют и моральное значение. Этим нормам нужны высшие санкции, поэтому, говорят вдумчивые религиоведы, здесь Бог чаще вмешивается в человеческую жизнедеятельность и Сам дает эти нормы. А вот там, где вода имеется в изобилии, как в муссонных тропиках, высшие силы меньше озабочены моралью и там отмечается большая распущенность.

Библейские законы вообще были даны в безводной Синайской пустыне, отсюда библейские метафоры "жажды" (праведности, истины, чистоты и т.п.) и "воды" (жизни). Разумеется, неверующие религиоведы отсюда делают вывод о земном происхождении религии, тогда как религиоведы верующие (а такие есть, и их немало) говорят, что Бог в премудрости Своей Сам выбрал место для передачи людям Своих заповедей, состоящих в основном как раз из запретов (все "не" включены в Десять запаведей), где люди наиболее способны к их восприятию. И все же, как мы знаем, они усваивают их очень плохо.

От запрета и только от него лежит путь к духовному росту, созиданию. Без запрета нет веры — но нет без него и культуры. Культура, говорят современные культурологи, начинается с запрета, неведомого животному миру. Она по природе своей репрессивна, но это очень благотворная репрессивность. Она как бы направляет энергию человека в творческое русло, заставляет его творить. Это и есть сублимация, "преобразование и переключение энергии аффективных влечений на цели социальной деятельности и культурного творчества". Но и тут у многих с "переключением" плохо, многие, по слову апостола, "угождают плоти".

Это угождение не обязательно принимает изысканные формы, иногда, напротив, весьма грубые. Наши бомжи, к примеру (те из них, кто в состоянии рассуждать о своей "философии жизни"), утверждают, что они вовсе не стремятся изменить свое положение — им и так хорошо, главным образом из-за ощущения "свободы". Это, конечно, не та свобода, о которой говорил Павел. Это все та же "воля" (нечто прямо противоположное свободе) во всей ее красе. Вообще же недаром говорят, что три слова: "удаль", "воля" и "тоска" лучше всего характеризуют духовное состояние многих наших соотечественников. А вот для Бога здесь места не находится. Из чего, конечно же, не следует, что бомжи не заслуживают сострадания и участия. Хотя "бомжатничество" в современной России не столько судьба, сколько выбор, бомжи тоже наши ближние, на которых распространяется Божья заповедь любви.

Замечено: там, где нет запретов, нет ни высокой культуры, ни подлинной веры, что куда хуже. Культура помимо всего прочего — это мера и вкус, а они определяются как раз некоторыми ограничениями — и самоограничениями. Только их наличие свидетельствует о мере и вкусе, т.е. как раз культуры в нестрогом ее понимании.
Не хватает этих ограничений и самоограничений и некоторым братьям на протестантских сайтах. Пройдешься по ним — и видишь, как один и тот же автор везде обозначает свое присутствие многословными посланиями, хотя сказано, что в многословии не будем услышаны.

В городах Древней Греции поборники демократии изгоняли сограждан только за то, что те слишком активно искали популярности. Ибо не без основания полагали, что такое поведение свидетельствует о неких замыслах, а если нет, то, по меньшей мере, о тщеславии, качестве отнюдь не похвальном.
Запреты играют еще одну важную роль: они просто полезны во всех смыслах, в том числе в самом что ни на есть "медицинском". Есть несомненно биологически оправданные запреты, такие как инцест, запрет на брак между близкими родственниками, что предохраняет от вырождения, Несомненную пользу приносят гигиенические и пищевые запреты. Мой коллега по работе, видный философ и православный мыслитель, а также большой знаток юдаики Е. Б. Рашковский, напомнил мне, что иудаизм — религия "подзаконная". Он имеет 365 запретов, которые сыграли важную роль не только в "народособирательстве и народостроительстве", но и принесли вот какую пользу: у евреев практически нет наследственных болезней (особенно у ашкеназов), и хотя встречаются случаи сумасшествия, потомкам оно, как правило, не передается.

Так что без запретов — никуда, ни в вере, ни в земной жизни.

А как в церкви?

Все вышеприведенные рассуждения касаются запретов и предписаний "вообще" и их, так сказать "апологии". А есть еще конкретные запреты в каждом сообществе людей, в каждой церкви, и вот они-то вызывают наибольшие споры. Не думаю, что обладаю данными, необходимыми для душепопечительства и наставничества современной молодежи (слишком велик временной разрыв), но если ко мне обращаются с вопросом, считаю обязательным хотя бы попытаться дать ответ.

Вкратце он сводится вот к чему: нашей внутренней христианской сущности должна соответствовать какая-то внешняя форма ее проявления. "У кого непристойный внешний облик, к тому не приходит добродетель" — эту мысль высказали в Китае еще в VII веке до нашей эры. А Гёте сказал, что "Всякая внешняя благопристойность имеет свои внутренние основания" и был прав. И неправы те, кто говорит, что "главное, чтоб человек был хороший". Это, конечно, главное, но надо чтобы положительные свойства в чем-то выражались, в частности во внешности, в стиле одежды и т.п. Что хорошего в "расхристанности", как выражаются в России?

Внешность не так обманчива, как уверяет русская пословица. Беда только в том, что внешние формы христианской благопристойности — в отличие от сущности — не являются постоянными, неизменными. И установить их "раз и навсегда" невозможно, как невозможно "раз и навсегда" вычистить зубы. И ответ на вопросы о позволительности носить ту или иную одежду, прическу, употреблять макияж или нет никак не может быть окончательным. Но можно возразить: в Библии есть прямые указания на недопустимость тех или иных "приемов улучшения" облика человека, женщин особенно. Да, есть, и я за то, чтобы следовать им.

Но тут надо иметь в виду вот какое соображение. Что читаем мы в Библии, особенно у Павла — наставление "в одежде и прическе", или моральную заповедь? Сам Христос осуждает фарисеев за то, что они "увеличивают воскрилия одежд своих" (Мф 23,5). Что такое "воскрилия" и кто их сейчас увеличивает? Никто — ясно только, что так фарисеи старались привлечь к себе внимание. Но значит ли это, что слова Христа утратили всякий смысл? Отнюдь, Христос дал тут некую общую норму: насколько христианину и христианке можно отклоняться от принятого в данной культуре стандарта.

Павел тоже имел в виду не одни предписания. Да, можно воспринимать его слова как прямое наставление. Но если понимать Павла только так, то мы низведем его на уровень какого-то кутюрье: носить вот то-то, стричься вот так-то, "ныне и присно и во веки веков". На самом деле его "наказ", как и наказ Христа, сводится вот к чему: не должно быть ничего бесстыдного, ничего просто вызывающего — с точки зрения окружающих людей.

А она меняется — и от культуры к культуре, и во времени. Сказано и остается непреложным: "На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие" (Втор 22, 5). Из этого с непреложностью следует, что и в ветхозаветные времена существовали трансвеститы, люди, испытывающие жгучее желание покрасоваться в одеждах, присущих противоположному полу, и при этом перенять его ужимки. Это было мерзостью тогда, остается мерзостью и сегодня.

Но как быть с шотландцами и их юбками? С точки зрения шотландцев это самая что ни на есть мужская одежда — и кто мы, чтобы разубеждать их в этом? Вопрос о брюках у женщин вызывают самые ожесточенные споры. Заметим, что в Библии о брюках нет ни слова — и не могло быть. Однако нечто похожее на них уже было во времена Христа и апостолов. Но их носили "варвары", всякие скифы, кельты, галлы и германцы (видимо, и праславяне), которые, живя в более холодном климате, додумались до идеи о возможности "укутать" каждую ногу отдельно. Для греков и особенно римлян с их тогой такое одеяние было признаком дикости и казалось совершенно неподобающим для "цивилизованного человека". Неподобающим оно казалось и обитателям Святой земли, и можно предположить, что апостолы возмутились бы, увидев в церкви мужчину в таком "раздвоенном" одеянии. "Безбрючное" существование внешне сохранилось в исторических церквах, где одеяние священнослужителей восходит ко временам античным.

Добавить комментарий