В поисках внутреннего христианства: Интервью с Луи Дюпре

Луи Дюпре

Луи Дюпре – профессор философии религии Йелльского университета. Его статьи можно найти на сайте www.christiancentury.org

Говорят, трудно быть христианином в наше время. Но разве это не было всегда? Почему сейчас трудно быть именно христианином?

Сейчас общество секуляризовано так, как не было никогда до этого. Некоторые могут веско возразить, что восемнадцатый век стал первым не-христианским веком. Многие известные мыслители и художники, если не восставали против христианства, то, во всяком случае, больше не искали в нем вдохновения; в обществе стало преобладать мирское. Однако, даже в это время западная культура была настолько проникнута христианскими ценностями, что несведущий человек сочтет многое из произведений Вольтера или Дидро за написанное верующими людьми. Культура восемнадцатого века все еще придерживалось традиций христианства, положившим ей начало, и для мыслителей этого времени было трудно избавиться от них. Девятнадцатый век был отмечен борьбой атеистов, направленной на уничтожение всех признаков христианства. Однако атеизм процветал лишь в верхах, культура же в целом сохраняла связь со своими христианскими корнями.

Даже сейчас еще можно заметить связь христианства и общества в Европе, и в большей степени в США. Но разрыв между Западом и христианской культурой становится все больше. Отношение к христианству уже не враждебно, светские учебные заведения с готовностью признают то, чем обязана наша цивилизация христианству, утверждая, что вера поглощена культурой и стала просто культурным артефактом. Христианство стало историей, одной из составных частей мирской культуры. Я думаю, что новый, «мягкий» атеизм начался в конце 19 – начале 20 веков, с трех наиболее выдающихся «секуляризаторов» того времени – Маркса, Фрейда и Ницше.

Почему вы их выделяете? Чем они отличаются от ранних атеистов, о которых вы говорили?

Для Маркса, Фрейда и Ницше идея насильственного уничтожения религии была ненужной. Для них религия была проходящим симптомом, который быстро изживал сам себя. Развивая идею атеизма, Маркс пошел дальше, чем просто утверждение несуществования Бога. По его мнению, сосредоточение на атеизме отвлекает от важной задачи освобождения человечества от социального давления. Активный атеизм Ленина, когда он использовал государство, чтобы уничтожить религию, – это фактически возвращение к более ранним взглядам на религию. Фрейд признавал, что никто не может быть принужден к вере. Но поскольку рациональное мышление ничего не говорит в пользу религии, но наоборот, то упорствование в вере по той причине, что не находится реальных аргументов ее отвергнуть, для Фрейда – признак ленивого ума. Ницше же проповедовал духовное евангелие, новую религию без Бога, за пределами христианства и атеизма, которая может вобрать многое из старых религий.

Развиваясь далее в этом направление, сегодня мирская культура, особенно в сфере коммуникаций, демонстрирует удивительную открытость религии. Но нельзя сказать, что интерес к ней превышает обычный «культурный уровень». Сама культура стала настоящей религией нашего времени, поглотив все остальные религии, подчинив их себе. Она даже предлагает некоторые эмоциональные выгоды от религии, без необходимости платить ту высокую цену, которую требует настоящая вера. Мы все стали атеистами, не агрессивными, не антирелигиозными, как ранние атеисты, но в том смысле, что в нашем мире Бог не является абсолютом, если Он вообще что-то значит.

Почему секуляризм нашего времени более опасен для христианства, чем агрессивный атеизм прошлых веков?

Потому что религия двадцатого века больше не объединяет общественную жизнь. По своей природе вера, чтобы остаться верой, должна объединять все сферы жизни. Вера не может оставаться просто отдельной частью жизни. Мой труд о религии строился на проблеме, возникшей в условиях современной ситуации: является ли религия тем, что может представлять или не представлять для людей важность, или же она должна объединять все аспекты нашего существования? Я пришел к выводу, что «все или ничего».

Во всех обществах, даже религиозных обществах Средневековья, или кальвинистской Женеве, или пилигримов-пуритан, существовало разделение на святых и мирян. Но религия в каком-то смысле должна объединять святых и мирян. Очевидно, христианство больше не выполняет связующую роль в жизни современного общества. Очевидно, что для большинства людей Запада, особенно в Западной Европе, оно потеряло свою творческую, созидательную силу. Христианство стало просто одним из элементов цивилизации наряду со многими другими и, естественно, далеко не самым важным. Здесь причины нынешнего затруднительного положения христианства. В прошлом религиозная интеграция происходила по традиции. Но сама традиция утеряла свой авторитет в глазах наших современников, включая большинство верующих. Что же должен делать христианин, чтобы жить, как истинный верующий. Я не вижу других вариантов кроме того, как взять на себя интергрирующую функцию традиций. Ничто в современной культуре не заставляет наших современников жить верой. Если они ею живут, то они одни ответственны за то, чтобы их вера проникла во все аспекты их существования. Отсюда следует необходимость духовной жизни.

Слово «духовный» широко используется. Что вы подразумеваете под духовной жизнью?

Религиозная жизнь строится на личном отношении к божественному призыву. Такое отношение возникает изнутри, оно не появляется ни под влиянием приобретенных привычек, ни в результате склонности человека подчиняться социальному давлению. Чтобы жить духовной жизнью, верующий должен прислушиваться к своему внутреннему голосу. Насколько важно такое отношение, видно в свете больших перемен, происходивших в 70-80-е гг. (а в Западной Европе продолжаются до сих пор), когда, казалось, религия оказалась под защитой общества. Из-за того, что такая религия не имеет корней ни в обществе, ни в себе, многие люди просто оставили веру.

Конечно, термин «духовный» не является сугубо религиозным. Мы говорим о духовности в искусстве и литературе. В 1911 году художник Кандинский написал внушительный труд «О духовности в искусстве». Эль Греко и Ротко тоже могут считаться «духовными», хотя и не религиозными, художниками. Но во всех значениях этого слова оно предполагает более глубокое внутреннее осознание того, что выходит за рамки обыденности.

В часто цитируемом заключении своей книги, «После добродетели», Алэсдейр Макинтайр утверждает, что мы должны выбрать между Ницше и Св. Бенедиктом – между миром автономной индивидуальности и миром добровольного подчинения индивидуальности религиозной практике. Вы, похоже, говорите о третьей альтернативе.

Только так: прежде Бенедикта появился Августин, хозяин внутренней жизни. Без кого-то, кто бы научил воссоединять обломки разрушенной цивилизации изнутри, уединение в монастыре оказалось бы всего лишь побегом. Но частично благодаря Августину, бенедектинское братство стало сердцем средневековой культуры, духовной силой, которая мотивировала рождение новой цивилизации.

То есть, прежде всего – прежде подчинения религиозному сообществу – новая интеграция, которую вы ищете, требует наличия внутренней жизни?

Абсолютно. Мне приходит на ум высказывание Карла Ранера о том, что христианство в будущем станет мистическим или вовсе исчезнет. Оно может показаться слишком жестким – но только если мы считаем, что мистическое – это скорее исключительный, чем духовный опыт (который является сутью религии и доступен всем верующим).

По-вашему выходит, что решение проблемы религии в наши дни требует изменения сознания людей, чтобы они могли видеть и слышать через призму религии.

Да, и это нелегко, потому что подразумевает столкновение человека с его уникальным правом на выбор личного отношения к существованию вместо того, чтобы принять его от общества или унаследовать от предков. Каждый человек должен найти свой собственный путь в этом мире. Становиться христианином «изнутри» очень сложно. Но я не знаю, что еще могло бы сделать такой вклад в интеграцию нашей культуры в настоящее время. Мы видим нашу культуру разобщенной, мы существуем на осколках смысла, и нам не хватает цельного видения, которое соберет все в одно.

Некоторые писатели-постмодернисты гордятся освобождающим отсутствием определенного единства. Но многие из нас чувствуют себя потерянными в разъединенной вселенной. Нас может привлекать неопределенность. Но чтобы оставаться людьми, нам необходимо значение. Это может быть одна из причин, почему интегрированная христианская культура прошлого неожиданно стала так привлекательна для наших современников. Они чувствуют, что осколки смысла каким-то образом объединены так, как не может это сделать современная культура. Поэтому они обращаются к прошлому. Иногда присоединяются к ультраконсервативным религиозным или политическим движениям или растворяются в мистицизме древних времен, как если бы не существовало никакого культурного разрыва между теми временами и нашими. Такие попытки исключить современную жизнь не способствуют достижению интеграции, которой требует наше время.

Многие христиане (и я в их числе) тоскуют по культуре, которая больше ориентирована на Бога, чем наша, но нельзя допускать, чтобы эта религиозная ностальгия унесла нас в страну грез. Так же и потребность в интеграции не должна склонить нас заново изобрести христианство (религию «для масс») для социальных или политических целей, как поступают некоторые социо-теологи в Америке. Они считают религию крайне важной в вопросах социальной интеграции, но ориентируются главным образом не на истину веры, а на требования общества.

Добавить комментарий