Горький и Ницше: трагедия воинственного атеизма

Павел Басинский

Так говорил Горький

В биографиях Ницше и Пешкова-Горького нет почти ничего общего. Это были люди с разным воспитанием, образованием, разными характерами и темпераментами.

Так откуда же вязлось их внешнее сходство, а главное — то «внутреннее родство», о которых писала О. Форш?

Если положить рядом некоторые поздние фотографии Горького и знаменитый фотопортрет Ницше с «моржовыми» усами и как бы «вывернутым» в сторону глазом, мы и в самом деле увидим некоторое сходство, но и отличие одновременно. Дело, как верно заметила Форш, не только в усах. И не только в рельефных скулах и напряженных лбах. Пожалуй, самое важное впечатление от этих портретов: это очень гордые и очень одинокие люди. Хочется еще добавить «несчастные». Но, во-первых, это естественно следует из первых двух обстоятельств, а во-вторых, оба они — по крайней мере в мировоззрениях своих — презирали жалость и считали ее оскорбительной для человека с его высокой миссией. Но самое главное, что их объединяет – это открытый и воинствующий атеизм, доходящий до степени разрушения личности.

Сам Ницше считал, что у его рода славянские корни, восходящие к польским дворянам Ницким. В незнакомом обществе его часто принимали за славянина. В отличие от многих великих немецких мыслителей, относившихся к России с нескрываемым недоброжелательством (включая и Карла Маркса, именем которого и по сей день названы сотни колхозов по всей России) как «жандарму Европы», оплоту реакции и самое главное — стране, которая не включена в европейскую цивилизацию, находится за краем европейской «ойкумены»,— Ницше был своеобразным «русофилом». Он высоко ценил поэзию Пушкина и даже написал романс на одно из его стихотворений. Он обожал Гоголя и был потрясен открытием Достоевского.

Полюбил бы он Горького? В реальности это было невозможно. Когда в России был напечатан первый горьковский рассказ (1892 г.) Ницше был уже умалишенным, фактически взрослым младенцем, за которым требовался постоянный уход его сестры Елизаветы Фёрстер. Впрочем, иногда Ницше садился за рояль и музицировал.

Когда в Берлине в театре Макса Рейнгарта была поставлена пьеса «На дне» с популярным актером Рихардом Валентином в роли Сатина, Ницше уже не было в живых, он умер в 1900 году. Пьеса имела феноменальный, неслыханный успех. Именно эта постановка открыла Горькому двери в мировую литературу. Если пофантазировать и предположить, что Ницше к этому времени был бы жив и в здравом уме, то вопрос о том, как бы принял эту пьесу, все равно остается неясным.

У Ницше был слишком аристократический вкус. Пестрота характеров пьесы Горького, похожая на карнавал масок (Актер, Барон, Татарин), на своего рода комедию «дель арте», где каждый из действующих лиц является резонером и высказывает какую-то свою «мораль», могла покоробить строгий вкус «базельского мудреца».

В любом случае проблема «Ницше и Горький», как и проблема «Достоевский и Ницше», имеет выход только в один конец.

Ницше не читал Горького — как и Достоевский не слышал никогда о Ницше.

Все же один общий момент в их биографиях был. Оба рано лишились своих отцов, оба в возрасте 4 лет. Оба нежно любили своих отцов, но по смутным воспоминаниям и рассказам родственников. Для каждого смерть отца стала тяжелейшей душевной травмой, несомненно, наложившей печать на всё их мировоззрение. Эти смерти были вроде «насмешки неба над землей», говоря словами Пушкина. В их мрачном свете вся жизнь представала как «ничто», как «сон пустой». И только невероятным усилием внутренней духовной воли можно было попытаться сделать этот сон «золотым».

Господа, если к правде святой

Мир дороги найти не сумеет,

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой.

Эти строки Бомарше, которые так любил Горький и которые стали для него таким же жизненным девизом, как и «Я в мир пришел, чтобы не соглашаться»,— Ницше тоже бы оценил. В его философских работах, начиная с первой, «Рождение трагедии из духа музыки» (1971 год, позднейшее название — «Рождение трагедии или эллинство и пессимизм»), много рассуждений об искусстве как «покрывале Майи», иллюзии, которая спасает человека от постоянного переживания бессмыслицы бытия, мирового хаоса. Уже в самой ранней своей лекции, прочитанный при вступлении в должность профессора в Базельский университет, с названием «Гомер и классическая филология» Ницше сказал: «Жизнь стоит того, чтобы ее прожить, говорит Искусство…»

Так и для Алеши Пешкова чтение стало своего рода выходом из безнадежной жизненной ситуации, из ощущения бессмысленности окружающей жизни. Но книги же чуть не довели его до сумасшествия. В отличие от Ницше, Горький как будто спасся от безумия своего атеизма, второй раз уйдя «в люди». И в этот раз уже добровольно. Ницше погубила «правда» безбожия, как он ее представлял. Это была правда о «мертвом» Боге. Не потому ли Горький всю жизнь — сознательно! очень важно! — не любил «правду»? Когда в 1929 году его бывшая нижегородская подруга Е. Д. Кускова попыталась напомнить ему об обязанности русского писателя говорить правду (в данном случае о преступлениях коммунистов против народа и интеллигенции) Горький ответил ей яростным письмом с прозрачным намеком-пожеланием побыстрее умереть. Он писал: «Я искреннейше и неколебимо ненавижу правду». И это были не просто слова.

Топос

Добавить комментарий