О личной религиозности императора Петра I и об ее влиянии на русскую историю (продолжение)

Бачинин Владислав Аркадьевич — доктор социологических наук, профессор, действительный член Академии гуманитарных наук

Религиозность Петра в свете понятий «подполья» и «карамазовщины»

Более ста лет тому назад русский социолог Н. К. Михайловский заметил, что русское общество до сих пор не знает Петра, что оно смутно представляет себе его личность и характер. К настоящему времени в этом вопросе мало что изменилось. До сих пор душа великого российского реформатора, несмотря на сотни написанных о нем книг, — это потемки. И так, очевидно, будет всегда, поскольку душа Петра – это не лабиринт, который можно было бы, рано или поздно, исследовать целиком, до самого последнего закоулка. Она гораздо сложнее, ибо несет в себе то, что Ф. М. Достоевский называл «подпольем». Темный «подвал», бездонное «подполье» души Петра – вот средоточие тех загадок и тайн, которые историки и психологи никогда не смогут расшифровать до конца.

Самые сумрачные впечатления от пережитого откладывались в глубинах души Петра, начиная с детства. Десятилетним мальчиком он стал свидетелем устрашающих сцен стрелецкого мятежа и кровавой расправы бунтарей над близкими ему людьми. Историк Н. Н. Фирсов так писал об этом: «Никогда в течение всей жизни Петр не мог забыть этих кошмарных минут; заложив в его душу восприимчивость к страху, они в воспоминаниях воспитывали в Петре чувства, идущие рука об руку со страхом, — чувства ненависти и мести. Кровью был облит порог жизни Петра, как ртуть, подвижного мальчика, с доверием смотревшего на мир широко раскрытыми, любознательными глазами, в которых мелькнул ужас, — и эта, столь много обещавшая жизнь была испорчена. Потому и была испорчена жизнь, что уже в детстве в душу Петра залегли тлетворные чувства – страх и злоба, послужившие началом порчи его личности» (Фирсов Н. Н. Петр Великий, Московский царь и император Всероссийский //Петр Великий: pro et contra. Личность и деяния Петра I в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. СПб., 2003. С. 392).

Выросший, возмужавший Петр не стал откровенным злодеем, не превратился в русского Ричарда III. Ему не была свойственна чрезмерная кровожадность. Не приобрел он и способности получать удовольствие от совершавшихся на его глазах кровопролитий. Однако, слабо ощущавшееся присутствие в его духе религиозного начала, христианской богобоязненности делало его беззащитным перед тем темным началом, которое жило внутри его существа. Поэтому нередки были случаи, это начало принимало вид страстей и аффектов, которые, в свою очередь, превращали Петра в устрашающее подобие яростного зверя.

Спустя полтора столетия Достоевский подвергнет тщательному изучению феномены «впадений» человека в животность и зверство. После выхода в свет его романа «Братья Карамазовы» (1880) подобные проявления станут называть проявлениями «карамазовского» начала.

«Карамазовщина», как темное, разрушитель­ное начало, как «союз ума и фурий», способна выступать в трех основных ипостасях – дионисийной, брутальной и цини­ческой. Первая – это «карамазовщина», генетически связанная с традициями древних языческих оргий, сходная с античным дионисийством. Она не ведает меры и различий между добром и злом, приличным и по­стыдным, благом и пороком, красотой и безобразием, дозволенным и запретным. Эта ипостась в полной мере проявилась в пьяных оргиях Петра, в его «всешутейных» гульбищах с их срамом и непотребством.

Еще во времена дружбы с Ф. Лефортом Петр пристрастился к регулярным служениям «Ивашке Хмельницкому», как он сам называл пьяные оргии. В этих оргиях обнаруживались наиболее «карамазовские» свойства его натуры. «Оргийное состояние, — писал историк Н. Н. Фирсов, — притупляло обычную человеческую чувствительность нервов, и психика на время настраивалась на холодно-жестокие тона, совершенно глухие к человеческому страданию. Петр хорошо понимал связь между впадениями в беспробудное пьянство и кровожадной свирепостью. пораженный зверством В одной из записок к главному государственному палачу Ромодановскому Петр писал: «Перестань знаться с Ивашкой [имелся ввиду «Ивашка Хмельницкий». – В. Б.], быть роже драной». Однако, Петр не желал принимать во внимание, что и сам он, в сущности, действует по тому же рецепту. Он топил в вине постоянно жившие в нем внутренние опасения и инстинктивно искал в разгуле подкрепления для дальнейшей борьбы не на живот, а на смерть. На протяжении многих лет в жизни Петра шли рука об руку вино и кровь, все более и более портя его характер. Не лишенный природной доброты, он, однако, становился с каждым годом все беспощаднее. (Указ. соч. С. 393).

Другой модус «карамазовщины» – брутальность, предрасположенность к проявлениям жестокости. Она восходит к первообразу ветхозаветного Каина. В ней воля к жизни оборачивается волей к смерти, раз­рушениям, преступлениям. Здесь человек может превращаться в полузверя, безжалостного, никого не щадящего. Если у Достоевского «карамазовщина» — это синоним отцеубийства, то у Петра она обнаружилась в виде сыноубийства. Если Каин поднял руку на единокровного брата, то Петр – на единокровного сына, царевича Алексея. И это при том, что Петр не был ни садистом, ни вообще жестокосердным человеком. Его душа не была столь мрачной, как у Ивана Грозного. Однако, на нее временами находили затмения, наводившим ужас на окружающих.

Третье, циническое начало, восходящее к символической фигуре библейского Хама, проявляется как склонность к тотальному отрицанию норм цивилизованности и ценностей культуры, как необузданность в суждениях и действиях. В семействе Ка­рамазовых это русское хамство проявляется в виде сквернословия, «скверномыслия» и разнообразных «сквернодействий» отца и старщего брата. Петру это все так же было свойственно. Временами он чувствовал себя находящимся вне сферы действия законов, божеских и человеческих. Вседозволенность стала неотъемлемым свойством его натуры.

«Карамазовщина» является образом-символом деструктивных, греховных начал в человеке. Разнообразные, печальные и трагические, жизненные впечатления подсказывали Достоевскому, что эти начала можно обнаружить почти в каждом человеке. Но патологический характер они принимают далеко не в каждом. Если в ком-то они пересиливают все остальные свойства, такой человек становится безобразен и страшен. Именно это произошло с Иваном Грозным. Но Петр избежал этой участи.

Этому в значительной степени способствовали особенности личности Петра. Историки видят в нем истинно великорусскую натуру с живой, мечтательной душой. Но он не был отвлеченным прожектером-утопистом. Его ум отличался практической направленностью. Но в нем было немало макиавеллистских черт. Имея перед собой великую цель, он готов был использовать для ее достижения любые средства. Ему было чуждо нравственное чувство меры. Когда страсти захлестывали его, то следствия этой чрезмерности были нередко губительны. Безмерная власть, сосредоточенная в руках Петра, превращала такие всплески чрезмерности в источник бесчисленных бедствий для множества людей.

Бросается в глаза исключительная противоречивость личности, характера и поступков Петра. Как самое лучшее, так и наиболее дурное, присутствующее в русских людях, содержалось в личности Петра с избытком. По своим психологическим чертам, особенностям мышления, свойствам мировосприятия и мироотношения он являлся типичным представителем российской цивилизации. Это был именно тип великоросса. Иными словами, это был характер, сформировавшийся внутри евразийского социокультурного пространства в результате как азиатских влияний, так и влияний европейских.

В Петре не было качеств той «симфонической личности», о которой в ХХ в. писали теоретики евразийства и которая способна синтезировать в себе европейские и азиатские культурные влияния. В нем эти два вектора присутствовали не в гармоничном сосуществовании, а в постоянных столкновениях, от которых во все стороны летели огненные искры.

То конфессиональное состояние, в котором пребывал Петр, было маргинальным. Это было типично русское состояние полуверы-полуневерия. Из него были открыты пути, как в истовое православие, так и евангельское богоискательство и, конечно же, в безбожие. Впоследствии в российской духовной жизни всем этим трем направлениям, византизму, евангелизму и секуляризму, удалось обозначиться с предельной отчетливостью. И Петр оказался в этом отношении знаковой фигурой, человеком-парадигмой, который одним из первых в России сосредоточил в своей личности все эти три возможности, так и не отдав предпочтение ни одной из них.

Автократический «полицеизм»

В государственном строительстве Петр стоял на позициях цезаропапизма, но не традиционного, византистского, а модернизированного, бюрократизированного. Тип созданного им государства отличался тем, что правопорядок в нем опирался не на развитое правосознание просвещенных граждан, а на бдительность светских властей и на выполнение духовенством функции надзора. При этом абсолютное большинство властных акций имели надзаконный характер, допускали систематическое пренебрежение естественными правами и свободами граждан.

Патерналистская опека подданных требовала от авторитарно-полицейского государства огромного бюрократического аппарата, чья активность чаще всего имела вид жесткого администрирования. «Административные восторги» чиновников, повседневно торжествующих над бесправием рядовых граждан, доказывали, что власть в таком государстве не проводит в своих действиях различий между правом и законом, законом и произволом, принуждением и насилием.

Петровские реформы ввели и закрепили в повседневной практике дух попечительского резонерства и всепроникающей регламентации. Указы Петра I, написанные, по свидетельству историков, желчью, ядом и кнутом, заложили основы такого явления как «полицеизм» Г. Флоровский так писал о нем: «Полицеизм» есть за­мысел построить и «регулярно сочинить» всю жизнь страны и народа, всю жизнь каждого обывателя, ради его собственной и ради «общей пользы» или «общего блага». «Полицейский» пафос есть пафос учредительный и попечительный. И учредить предполагается не меньшее что, как всеобщее благоденствие и благополучие, даже попросту «блаженство». И попечительство обычно слишком скоро обращается в опеку…» (Г.Флоровский. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 83). Не случайно при этих условиях собственные суждения обывателей оказывались излишними и расценивались как недоверие властям и даже более того — как политическая неблагонадежность.

Авторитарно-полицейское государство пыталось присвоить себе функции церкви и выступать в роли радетеля о духовном благополучии народа. При этом патриаршество было упразднено, а сама Церковь оказалась оттеснена далеко на задний план социальной жизни. Ее деятельность оказалась в прямой зависимости от воли государственных чиновников, призванных следить, чтобы все ее акции отвечали принципу государственной полезности.

Церкви была отведена роль рядового социального института, предназначенного организовывать религиозную жизнь народа. Духовенство привлекалось к выполнению разнообразных государственных поручений и превратилось в еще один служилый класс. Государство присвоило себе право определять содержание вероучения и подгонять религиозные истины под свои интересы. Одиозным примером его бесцеремонного намерения стоять между пастырем и паствой служит указ Петра, предписывавший священникам нарушать тайну исповеди и открывать следователям по уголовным делам содержание тех грехов, в которых каялись исповедовавшиеся прихожане.

Зная все это, трудно согласиться с Вл. Соловьевым, который считал, что Петр поступил мудро, отменив патриаршество, учредив Синод и тем самым поставив Церковь в полную зависимость от светской власти. Философ основывал свое суждение на том, что, по его мнению, православное духовенство успело еще задолго до Петра утратить свой духовный авторитет в народе и государстве и было не в состоянии выступать в качестве самостоятельной духовной власти. Получается, что Петру ничего не оставалось, как подчинить Церковь другой силе – государству, чтобы за счет него поддерживать свою значимость.

С Соловьевым можно было бы согласиться, но только при одном условии: если бы само российское государство обладало духовным авторитетом, превышавшим авторитет Церкви. Если бы светская власть пребывала на таком уровне нравственной высоты, который бы безоговорочно признавался всеми — духовенством, народом, другими государствами. В этом случае действия Петра относительно Церкви были бы оправданы. Но государственная власть в России, как социальный институт и как собрание лиц, обладающих высшими управленческими полномочиями, имела еще меньше авторитета, чем Церковь. Соответственно, и правом на то, чтобы господствовать над Церковью и поучать ее, оно не располагало.

Последующие два столетия представили множество доказательств той неправоты, которую Петр явил относительно Церкви. Ни она, ни стоящее над ней государство, не нашли в себе должных духовных сил для нравственного совершенствования. Цезаропапистская двуглавая модель светско-духовной власти не принесла России благоденствия и процветания и не спасла империю от гибели. Поэтому говорить о правоте Петра в вопросе создания новой модели государственно-церковных отношений неправомерно.

У Петра была возможность действовать по другому сценарию. Если бы он, признавая всю обременительную тяжесть византистского наследия, попытался создать условия для обоюдного повышения нравственного авторитета и Церкви, и государства, тогда российская история могла бы двинуться в ином направлении, уводящим ее от будущих катастроф.

д.с.н. Бачинин В.А. для: GazetaProtestant.ru

Добавить комментарий