Загадка коллективного «мы»

Анна ЯКОВЛЕВА

«Как надоели эти наши «патриоты» со своим «особым путём России», посконно-суконные и квасные», – сказала мне на днях однокашница, с которой мы учились в университете, с брезгливым выражением лица. «А нашенские «демократы» с их убеждением, что все имеют право на свой путь, кроме России, тебе не надоели?» – поинтересовалась я.

И беседа оборвалась. Маркированные слова сказаны, разговора не получилось. Как не получается он и в сегодняшнем российском обществе. Почти 200 лет мы ходим по кругу. «Западники» и «славянофилы» разговаривали в одних салонах, могли уважать друг друга и были едины в своей общей любви к родине в XIX веке, а уже на исходе ХХ руки друг другу не подавали, ибо потеряли общий язык, на котором разговаривали их предшественники. И содержание позиций поразительно измельчало. Да есть ли в сегодняшней реальности какое-то наше «мы»?

Согласно исследованиям Ю. Левады, одной из существенных черт «человека советского» была установка на собственную исключительность, принципиальное отличие от типичного человека иных времён и социальных систем. Советский человек проводил резкое отличие между «своими» и «чужими». Для благополучного существования в группе надо было суметь стать «своим», поскольку доминировала клановость. Не вошёл в «клан» – так и остался чужим. Но в целом, по мнению исследователей, важно, что это была установка на коллективную, а не личностную исключительность. Человеку надо было быть «как все», но при этом «наша страна» воспринималась как абсолютно особая: у конформистов – «самая лучшая», у нонконформистов – «хуже всех».

Это похоже на правду. То есть так не только думали, так было на самом деле. Тип «человека советского» – действительно особый тип в истории. Различение «своих» и «чужих» проходило не только по границе советский/несоветский, но и внутри «советского», где существовали свои субкультуры с отнюдь не всегда благостными взаимоотношениями: молодёжная и взрослая, официальная и андеграунд, криминальная и гражданская, бюрократическая и «простые граждане»… Многое в общественно-культурной жизни определяло противостояние «западников» и «почвенников» в среде интеллигенции.

Нас сгоняли на митинги и праздничные демонстрации, но на тех холодных улицах с гремевшими через динамики маршами, с огромными искусственными гвоздиками и транспарантами мы действительно чувствовали свою общность и силу. Вот тогда у «маленького человека» всплывало в памяти: «Единица – ноль, единица – вздор, голос единицы – тоньше писка…»

Да, была своя клановость. Она формировалась по разным признакам: пьёшь ли со всеми, как одеваешься, как ведёшь себя. Чтобы войти в рабочий коллектив, надо было не только нравиться начальнику (или, наоборот, быть ему оппонентом, поскольку начальство у нас традиционно не любят, каким бы оно ни было). Одёжка из советских магазинов не разрешала тебе войти в круг мидовских работников, зато слишком богато «прикинутые» люди не имели ни малейших шансов в среде андеграунда. Действительно, надо было быть «как все» в данной группе. Всяческая отдельность, даже по пустяшным поводам, воспринималась как вызов (опять же кроме среды авангардной художественной интеллигенции).

Быть «как все», «не выпадать из ряда» – обычное требование почти всех общностей, малых или больших. Различие только в степени жёсткости этого критерия. Во всяком случае, по этому требованию, согласно американским исследованиям Middletown первой четверти ХХ века (до и после Великой депрессии 1930-х), средний житель среднего американского городка поощрял всё среднее и с неприязнью относился к личностям необычного склада. После кризиса 1933 года неприятие чужаков только усилилось.

Корпоративная общность западного образца поразительно похожа на солидарность советского коллектива. Участие в корпоративных вечеринках там так же обязательно, как и прежняя советская «пьянка» на работе, иначе – «ты нас не уважаешь?».

Что изменилось? Всякого неформального «мы» в России, как мне кажется, практически не осталось, за исключением криминальной субкультуры, да и там – война между живущими «по понятиям», т.е. по прежним законам уголовного мира, и «беспредельщиками», никаких законов, даже криминального сообщества, не признающими. Степень расколотости общества и неприязни к другим субкультурам возросла необычайно. С человеком, одетым как большинство в толпе метро, в дорогом магазине разговаривают оскорбительно, если вообще пускают: фейс-контроль бдит. Даже малоимущие сограждане всё чаще не сочувствуют друг другу, а либо презирают, либо завидуют без всяких на то оснований.

Кастовость множества социальных групп крепнет – это, например, землячества, карьерные пирамиды (восходящий по социальной лестнице тянет за собой прежнее окружение – это было и в советские времена, но с семейственностью такого рода всё же пытались бороться сверху, её скрывали снизу). Но группы эти зачастую рекрутируют своих членов по новым критериям. Личные связи, конечно, остались группообразующим фактором, однако сегодня, например, появилась целая группа хозяев и менеджеров, которые благодаря свалившимся на них возможностям управляют делами, ничего в них не смысля. Сюда вошли наследники состояний и фирм, девочки, которым их богатые пожилые бой-френды подарили какое-то производство. Нередко они только мешают успешному развитию дел в собственных организациях и совершенно по-восточному, деспотически обращаются с сотрудниками. Происходит движение ко всё большей атомарности общества. Не «мы», не «я», а каждый сам по себе.

Поражает только, что крепнет солидарность в общественной группе, в которой принято считать всё своё, отечественное поганым и гроша медного не стоящим. Вот там есть своё «мы». Да ещё в бандах отморозков, для которых чужое – другая национальность, манера одеваться, интеллигентность. Тутошнее «мы» не связано с действительным знанием отечественной истории и культуры. Впрочем, это две стороны одной медали.

Правда ведь, дорогая моя однокашница?

Литературная газета

Добавить комментарий