Россия и шляпа

Анатолий Макаров, писатель

Читая статью Станислава Говорухина ("Как нам не прогалдеть Россию", "Известия", 24.04.2007), ловил себя на том, что мысленно представляю англизированный внешний облик известного режиссера и политика: твидовый пиджак, шерстяной галстук, кепка в мелкую клетку. И неизменная трубка данхилловского образца.

Покуда статьи в защиту русской самобытности пишут такие стильные джентльмены, за корректную цивилизованность русской идеи можно быть спокойным: охотнорядский посконный вариант ей не грозит. Но искушает и догадка: если уж такие адепты европейской элегантности потянулись под сень родных осин, значит, и их достал безбрежный бытовой космополитизм с возгласами "Вау!" и ссылками по любому поводу на зарубежный опыт — "А вот в Америке…"! "А почему у нас не как в Англии"?!

Потому! Вздыхать, почему мы не так эффективны, как немцы, и не столь нетерпимы к социальной несправедливости, как французы, глупо и бессмысленно. Все равно что удивляться: почему эти европейцы не так морозоустойчивы, как русские, и не склонны посреди ночи вдруг заваливаться в гости. Даже большевики не отрицали необходимости учиться у соседей здравому и разумному. Но именно учиться в процессе собственного развития и собственной истории, а не перерождаться в иностранцев, пренебрежительно отказываясь от этих понятий. В этом пункте и сталкиваются лбами уже сотню лет российские западники и славянофилы. Говорухинские рефлексии отражают это же противостояние. И что характерно для современного русского человека — происходящее в одной душе. При советской власти он тосковал по "священным камням Европы", в перестройку задыхался от счастья, что они стали доступны, теперь осознал, что никакие путешествия и знакомства с иноземными нравами, обычаями, модой не отменяют желания быть самим собой. Возможность свободно ездить по миру лучше всего способствует нормальному чувству Родины. На пятый день от самой изысканной заграничной кухни тянет на свою родимую. Вот и наших "западников" потянуло. От любви к английским костюмам и французским винам они, понятно, не отреклись, но осознали: любовь сия ничуть не противоречит их русской натуре — впечатлительной, переимчивой и открытой миру.

Всю свою бедную юность я был окружен нищими англоманами, не выезжавшими из СССР, заочными римлянами и парижскими фланерами, изучившими каждый квартал любимого города по книгам, фильмам, открыткам. Их западничество было некой формой эскапизма. В нем таилось немало от романтической игры.

Современные западники раздражают не этим. И не обостренным правосознанием, как им хочется думать. Раздражают они глумлением над собственной страной. Тем, что все перемены в мире, чреватые осложнениями для России, все подвохи бывших "братьев" вызывают у них безотчетную улыбку удовлетворения, а в любом конфликте наши "атлантисты" желают отечеству если не поражения, то унижения и позора. Увольте, но ни романтикой, ни игрой такой образ мысли не назовешь. В самом невинном случае это просто невежество, не учитывающее, что до своего благолепия Европа дошла путем катастроф, трагических противоречий и ожесточенных конфликтов. И что сравнивать нынешнюю Россию корректно разве что с Западом сорокалетней давности.

Современные славянофилы или почвенники не любили советскую власть не меньше западников, но убежища искали не в европейском уюте, а в российском прошлом. Среди моих интеллигентных знакомых, бывших пионеров и комсомольцев, в одночасье оказалось множество столбовых дворян, если не аристократов. В моду вошла стилизованная эмигрантская тоска. Еще больше, чем советскую власть, почвенники ненавидели тлетворный Запад. Те, что не смели претендовать на барскую родословную, воспевали свои крестьянские корни, общинность и соборность, и клеймили Европу за бездуховность, поклонение золотому тельцу и потребительство. Земным прибежищем Бога, естественно, объявлялась исконная, глубинная Русь. Но спокойное осознание исторического размаха России и ее культуры их словно бы не устраивает. Они испытывают неизбывную потребность запальчиво возвеличивать, раздувать до немыслимых масштабов и без того впечатляющую реальность.

Вот и задумаешься: что больше компрометирует отечество — постоянное по его адресу ехидство или перманентно воспаленный восторг, его провоцирующий.

В 20-е годы говорить о приверженности русской культуре, традициям, просто о русском происхождении считалось признаком шовинизма и белогвардейщины. Странно, но давняя партийная установка аукнулась сегодня в общественном сознании. Стоит кому-то посетовать, что русский народ пребывает в состоянии нравственной прострации и упадка, преодолеть которые невозможно без общей позитивной идеи, его тотчас заподозрят в тоске по империи или в великодержавности. Что и глупо, и несправедливо (у всех прочих народов право на "собственную гордость" демократами категорически приветствуется). Согласимся: из-под гнета и обаяния жестокой утопии русский народ выбрался с наибольшими потерями. Другие этносы бывшей империи ухитрялись совмещать внешнюю идеологическую лояльность с национальными расчетами и получать от этого выгоду. Русские же с готовностью растворились в советской мифологии, жертвуя ради нее своими интересами и идентичностью, и до сих пор неотделимы в мировом восприятии от рухнувшего коммунизма, платят по его счетам. Демократический радикализм наших соседей выразился прежде всего в неожиданной ненависти ко всему русскому. Где был изобретен заразительный лозунг "Чемодан — вокзал — Россия!"? То-то и оно. Лозунга же "Чемодан — вокзал — Молдавия!" на улицах российских городов слышно не было.

Нормальное национальное самосознание — не расовое, упаси Бог, не по крови, а по духу и судьбе — требуется русскому народу как раз для того, чтобы такие бредовые призывы никогда не прозвучали. Как единственное средство от энтропии и распада. Чтобы опомниться, перебороть синдром пораженчества, изжить комплекс неполноценности и неотрывной от него глупой заносчивости. Россия — органически европейская страна, разве что превосходящая прочих масштабами и страстями. Если русский человек, питающий слабость к проявлениям иноземной цивилизованности и культуры, все же не желал бы ни за какие коврижки переменить отечество, значит, есть в российском климате нечто, отвечающее невыразимым запросам нашей души. Значит, не так уж мифологичен сто раз осмеянный русский путь к недостижимому счастью. Выходит, нужна была для чего-то Создателю эта страна, где высшее счастье как раз в его недостижимости и состоит. Булгаковский герой пришел однажды к умозаключению, что "Россия не умещается в шляпу". Констатация факта, без восхищения родной страной и без укора шляпе. Тем более — лучшего парижского фасона.

Разочарование наших соотечественников в либеральных реформах объясняется не русской несовместимостью с правами и свободами, а тем, что они с безотчетной печалью ощутили эгоистичную ограниченность желанного буржуазного идеала. Такого вроде бы обольстительного и привлекательного до той поры, покуда он был недосягаем. А как приблизился, тут-то и оказалось, что шляпа мала.

Известия

Добавить комментарий