Как христианство творит экономические чудеса

Зависит ли благосостояние страны от веры ее граждан? Насколько совместимы предпринимательская деятельность и соблюдение евангельских заповедей? На эти и другие вопросы редакции журнала «Фома» отвечает заместитель начальника Аналитического управления Федеральной антимонопольной службы, кандидат экономических наук Алексей УЛЬЯНОВ.


Откуда корни?

– Считается, что в России и на Западе отношение к богатству различно. Если там экономическая активность, предпринимательская деятельность и, как следствие, богатство, благословляется, то у нас, как принято считать, наоборот. Так ли это?

– Есть страны, культура которых выросла на христианстве, а есть государства, чья культура зиждется на совсем иных традициях. И в нашем разговоре надо их разделять. Однако сразу скажу: несмотря на то, что Запад, да и не только он, в последнее время отказывается от своих христианских корней, только им он обязан своему процветанию.

Принятие христианства отдельными людьми, народами, странами отражалось не только на духовной, но и на материальной стороне их жизни. Альфред Маршал, великий экономист XIX века, изучая исторический материал, пришел к выводу, что современная фирма, где хозяин и работник не являются родственниками, возникла только после широкого распространения христианства, на рубеже IV–V веков. По мнению Маршала, после прихода в мир Спасителя и коренного преображения отношений между людьми доверие, ранее распространявшееся только на членов семьи, стало возможным и по отношению к чужакам. И с этого момента начинает развиваться то, что мы называем экономикой.

Поразительно, какое изменение расстановки сил произошло за последнее тысячелетие. С X до XVI века Китай обеспечивал 30-50% мирового производства, Индия – до 20%. Но вот в христианском мире появилось новое производство – мануфактурное. С этого момента доля христианских стран в промышленном производстве начала быстро возрастать, в XIX веке превысила половину, в с XX никогда не опускалась ниже 2/3. Кстати, до начала XIX века развитие России шло параллельно остальному христианскому миру – доля нашей страны возросла до почти 15% мирового производства! Однако далее вплоть до 1917 года эта доля только снижалась. Административные методы управления экономикой, возобладавшие с петровских времен, постоянное запаздывание с проведением необходимых реформ сковали творческие силы нации. Многие сейчас склонны идеализировать дореволюционное прошлое, ссылаясь на краткоcрочные подъемы в 1895–1900 и 1910–1913 годах. Но общей картины эти вспышки, к сожалению, не изменили.
Христианский мир оказался удивительно способным к развитию, творчеству, нахождению выходов из системных кризисов, умению осознать ошибки и перестроиться. За мануфактурной революцией последовала промышленная, научно-техническая, информационная. Уже несколько сотен лет нехристианский мир заимствует, только "догоняет в развитии", а мир христианский – показывает путь, изобретает, идет вперед.

– А как же Япония, азиатские «тигры», страны Персидского залива?

– Несколько раз христианскому миру был брошен вызов – сначала богоборческой советской Россией, затем – исламскими нефтяными монархиями, и конфуцианско-буддистской Азией. И всякий раз на равных "состязание" продолжалось до тех пор, пока оно не выходило за рамки текущей стадии развития. Но как только, например, индустриальная стадия исчерпала свои возможности, оказалось, что христианский мир способен к быстрой адаптации, а нехристианский – нет. К концу XX века Запад вышел победителем благодаря НТР и информационным технологиям, так же, как в XVI–XVII веках он обогнал Китай, Индию и арабский мир, благодаря мануфактурам, банкам и свободной внешней торговле.

После согласованного повышения цен на нефть ВВП на душу населения в исламских монархиях Персидского залива превысил показатель США. Однако христианский мир нашел выход в ресурсосберегающих технологиях. Персидские же монархии не предложили ничего, и их благосостояние колеблется вместе с ценами на нефть.

Буддистско-синтоистская Япония, получив, кстати, "христианскую прививку" в XVII–XVIII веках и в XIX – начале XX века, сумела наладить систему чрезвычайно быстрого заимствования достижений и новых идей христианского мира – и на этом сделать резкий скачок в своем развитии. Не стоит забывать, что Япония – очень специфическая азиатская страна. Уже со второй половины XIX века о Японии говорят как об индустриальной державе. А городская и ремесленная культура была присуща ей еще в средние века. Другими словами, японское экономическое чудо впечатляет, но все же ей было с чего стартовать.
Однако в 1990-е годы оказалось, что потенциал японской модели исчерпан – уже 15 лет страна не может выбраться из депрессии. Потому что в постиндустриальном мире основа экономического роста – это информация и нововведения, производство не столько промышленных изделий, сколько новых знаний. Но чтобы их производить, нужны другие люди и другое общество: более открытое, толерантное, уважающее свободу личности. Оказалось, что языческая по сути страна не готова в корне измениться, чтобы выйти из системного кризиса.

В XX веке было несколько "экономических чудес". Бывало так, что слаборазвитая страна перемещалась в группу стран со средним уровнем развития (Таиланд, Малайзия), среднеразвитая становилась высокоразвитой (Испания, Ирландия), а побежденные в войне государства быстро восстанавливали свое могущество (Германия, Япония). Но только одному государству удалось из беднейшего превратиться в высокоразвитое. Это Южная Корея. Признание этого факта мы находим не только, посещая автосалоны и магазины бытовой техники. В 1997 году Корея была принята в элитный клуб развитых стран – Организацию экономического сотрудничества и развития – ОЭСР.

Но вот что удивительно – быстрые экономические изменения в республике шли параллельно с изменениями в сфере духовной. За 50 лет страна из преимущественно буддистской превратилась в христианскую (по последним данным, 60% корейцев – протестанты, а буддисты сетуют, что их «национальные» храмы пустуют). И хотя по абсолютным показателям от Японии Корея пока отстает, поражает, насколько быстро последняя смогла выйти из системного кризиса 1990-х годов и продолжить бурный рост. В отличие от Японии, Корея смогла признать слабые места своей модели развития, построенной на чеболях (мультиотраслевых непрозрачных, связанных с государством концернах) и покончить с "капитализмом приятельских отношений" (crony capitalism) и перейти от авторитарного правления к демократии. Возможно, именно христианизация позволила Корее заимствовать не только технические и управленческие навыки, но и способность к адаптации и признанию собственных ошибок.

Теодору Рузвельту в начале XX века понадобилось пять лет, чтобы победить тресты, хотя марксисты (да и не только они) говорили, что за монополиями будущее, а многие его соотечественники считали, что тресты – национальное достояние США («что хорошо для Дженерал моторс, то хорошо для Америки») . Через 25 лет Франклин Рузвельт так же быстро выстроил систему государственных институтов, свободную от коррупции, хотя одни считали, что слабое государство – часть американской национальной идеи, а другие – что мафия бессмертна. Из всех азиатских стран только Корея решила аналогичные проблемы в столь короткий срок.

Упадок же морали и дехристианизация Европы «почему то» весьма точно совпадают с её экономическим закатом.
Возможно, читатель сильно удивится, но сейчас второй богатейшей страной старого света (после Люксембурга) является… Ирландия. Да, Ирландия, еще каких-нибудь 30 лет назад беднейшая страна Западной Европы, добилась феноменальных успехов в экономике. И именно Ирландию называют «последним католическим бастионом Западной Европы». Там до сих пор люди верят в Бога, а аборты жестко регулируются.
Если вы переместимся на восток континента, то эталоном перехода от социализма к капитализму является Польша её ВВП составляет уже 180% от дореформенного уровня 1989 года (для сравнения – в Чехии — 120%, России – 90%, Украине – 60%). Но есть еще одно обстоятельство, выделяющее Польшу от Чехии и России. 55% поляков посещают мессу еженедельно.

– Так насколько прав Вебер? Насколько капитализм основан на протестантской этике?

– Монополией на процветание протестантизм не обладает. Во-первых, книга Вебера была написана сто лет назад, и с этих пор "соотношение сил" изменилось явно не в пользу протестантизма. Традиционно отсталый католический юг Германии обогнал протестантский север страны. Католические страны Европы (Ирландия, Франция, Бельгия) либо догнали своих протестантских соседей (Великобритания, Голландия), либо даже перегнали их.

Экономическая история XX века подарила пример экономического чуда и в православной стране. Кипр не только обошел в своем развитии материковую Грецию, что стало предметом гордости киприотов, но и превысил среднеевропейские показатели. Второй пример успешного развития преимущественно православной страны – Югославия. Хотя подсчет реального благосостояния плановых экономик – дело неблагодарное (как говорится – есть правда, есть ложь, а есть официальная статистика), расчеты западных экономистов показывают весьма высокий уровень развития для Югославии 1970-80 годов, сопоставимый с уровнем ГДР. Карл Маркс, как и любой немец позапрошлого столетия, ни за что не поверил бы, узнав, что Балканы догнали Германию в экономическом развитии.

Во-вторых, в работе Вебера не менее важно второе слово — "этика". До сих пор бытует мнение, что те или иные страны построили свое благополучие на ограблении колоний или что все "обязаны" пройти период первоначального накопления капитала, когда понятия "предприниматель" и "бандит" – синонимы. Однако это мнение опровергается и теорией, и практикой. Известно, что в ХVI веке никто так не обогатился от ограбления колоний, как Испания, владевшая двумя третями мирового золота. Но очень скоро она оказалась на задворках Европы, а Англия, и Голландия обогнали ее по уровню развития, причем задолго до того, как ограбили Индию и уничтожили американских индейцев. По поводу же первоначального накопления – за исключением отдельных эпизодов жизни американского Дикого Запада, почерпнутого скорее из вестернов, – сторонникам этой гипотезы нечего сказать. Для тех, кто реально создавал нынешнее благополучие Запада, Библия была важнее пистолета, хотя нередко они носили в кармане и то, и другое.

Никогда награбленное не может стать залогом процветания. Это кстати, относится и к нашей стране: возможно, если приватизация проходила бы не за бесценок, отношение к полученной собственности было бы иное.

– Но это очень далеко от обыденных представлений об экономике. Считается, что она проповедует безудержное обогащение. А у Вас выходит, что экономика – чуть ли не самая христианская наука?

– Могу твердо сказать, что в экономике нет ничего противоречащего христианской совести. О полезности христианской закваски для экономической практики мы уже говорили. Что же в теории? Чем шире временной горизонт, тем более нравственным становится поведение человека. Ведь если мы думаем о сиюминутной выгоде, то нам все позволено. Если мы думаем, как прожить успешно всю жизнь, мы стараемся, по крайней мере, учитывать интересы других людей. И тем более нравственнее поведение человека, думающего о спасении своей души. То же самое и в экономике. Чем дальше горизонт планирования, тем менее эгоистично поведение. С помощью теории игр было доказано, что при бесконечно большом горизонте планирования наиболее экономически оправдано поведение по библейским заповедям.

Экономика более, чем любая другая наука, подвергалась нападкам в «стяжательстве» и «аморальности», философы называли ее «мрачной наукой», или даже за науку не считали. Но фарисеи тоже обвиняли грешных мытарей. И такие нападки побудили экономистов искать нравственный и этический базис своей науке. По выражению протоиерея (и видного экономиста) Сергия Булгакова, экономическая наука родилась как "плод поисков правды и совести современного сознания". Экономика, по его мнению, есть прикладная этика. Никогда, в отличие от дарвиновской биологии или фрейдовской психологии, экономика не строилась на антирелигиозных посылках. Можно назвать только двух крупных экономистов, которые были воинствующими атеистами – Карл Маркс и Кнут Викселль. Может быть, поэтому их учения так и остались боковой ветвью науки.

– А были ли верующие среди экономистов? Что известно об их жизни?

– Глубоко верующими христианами были Адам Смит, Жан-Батист Сэй, Фредерик Бастиа, Альфред Маршалл, Уильям Джевонс, Йозеф Шумпетер и многие другие. Крупнейшего экономиста XIX века – Давида Риккардо – отец проклял и лишил наследства за переход из иудаизма в христианство. Англиканским священником был экономист Томас Мальтус. Православным священником стал экономист Сергей Булгаков. Причем в отличие от физика Лапласа со своей знаменитой фразой "В гипотезе Бога я не нуждаюсь", они не оставляли свою веру за порогом рабочего кабинета.

Забавно, но экономистам удача часто сопутствовала не только в научных изысканиях или игре на бирже, но и в личной жизни. Творец современной экономики Джон Кейнс в молодости вел распутный образ жизни, но, полюбив русскую балерину Лидию Лопухину, стал примерным мужем и любящим отцом восьмерых детей. Нобелевские лауреаты Милтон Фридман и Джон Хикс все свои работы писали в соавторстве с женами. Про историю любви к своей жене еще одного Нобелевского лауреата – Джона Нэша – снят замечательный фильм "Игры разума".

– Ощущает ли современная экономическая мысль влияние христианства?

Довольно быстро эко экономисты поняли, что рынок – это игра по определенным правилам. Это инструмент, очень хороший инструмент, но не более того, и обожествлять его не стоит. Но что заставляет людей соблюдать эти правила? Выгода? Но это в идеальном случае, а на практике нередко выгоднее оказывается их нарушать. Так вот, единственное, что может заставить индивида соблюдать правила, даже если другие их не соблюдают – это вера в Бога и бессмертие души.  Рыночная система в принципе несостоятельна без этики и религии.

При этом необходимо избежать соблазна рассматривать веру в Бога как средство достижения социальной гармонии и экономической эффективности. Ведь это противоречит самому смыслу религиозного обоснования этики. Если вера в Бога и бессмертие души является лишь средством, то она и не будет воспринята людьми в качестве обоснования нравственного поведения.

Наверное, каждый согласится, что лучше, когда существует справедливость (соблюдаются правила), чем творится несправедливость (правила не соблюдаются). Однако для существования рынка надо, чтобы человек предпочел состояние, когда только он соблюдает правила, состоянию, когда правила нарушают все. Религиозная уверенность в том, что терпеть несправедливость лучше, чем творить несправедливость, ведет к тому, что доверие к поведению других растет, и вероятность состояния всеобщего соблюдения правил повышается. Только вера корректирует несостоятельность этики и экономики, только христианство делает рынок возможным.

Фома

Добавить комментарий