ПИСЬМА НИКОЛАЯ БЕРДЯЕВА




Воспроизводится по публикации: Минувшее. Вып. 9. М.: Феникс, 1992. (Репринт парижского издания "Atheneum", 1990 г.).

Предлагаемые в настоящей подборке письма Николая Александровича Бердяева (1874-1948) относятся к 1906-1908 гг. — времени болезненного и глубокого кризиса русской культуры, вызванного опытом недавней революции и попытками ее осмысления. Наибольшей остроты кризис этот достиг чуть позже, в 1909, — с выходом сборника «Вехи» и полемикой, разразившейся вокруг мыслей, высказанных его авторами. При этом самая бурная реакция на сборник исходила не из социал-демократического лагеря, а от недавних союзников веховцев по символизму и религиозно-философским поискам. Однако наметился раскол значительно раньше, когда стала очевидной неудача «религиозной политики», которую пытались обосновать «Новый путь» и «Вопросы жизни». На страницах обоих журналов сошлись недавние марксисты, декаденты, соловьевцы, участники петербургских религиозно-философских собраний, наконец, люди типа В. В. Розанова, стоявшие в литературной и общественной жизни особняком, вне всяких групп. Объединяло их стремление к выработке «нового религиозного сознания» — идея достаточно общая и неопределенная, допускавшая самые разные интерпретации. Это различие толкований, равно как и разный жизненный опыт участников уже в годы существования журналов создавали драматические ситуации, грозившие разрывом’. Однако набиравшая силу революционная волна в значительной мере служила той внешней скрепой, что предохраняла от раскола. После поражения революции 1905 г., закрытия «Вопросов жизни», отъезда в эмиграцию значительной группы участников, скрепа исчезла, а идея «нового религиозного сознания», по крайней мере в том виде, в каком она прокламировалась в 1904-1905 гг., явно изжила себя; она требовала развития с учетом опыта революционных событий — и здесь пути недавних союзников расходились окончательно.

‘ Об отношениях Бердяева, Булгакова и других «идеалистов» с группой Мережковских, Философова, Чулкова см. нашу публикацию «Из писем Зинаиды Гиппиус». — «Минувшее», т.4, 1987, с.327-337.

Мережковские покидают Петербург 14 марта 1906 г., надолго переселяясь во Францию. Вместе с Д.В. Философовым (1872-1940) они живут главным образом в Париже, в Auteuil, на rue Theophile Gautie. Живут крайне активно: их политико-литературно-мистический салон собирает русскую эмигрантскую колонию, вместе с Минским они пытаются наладить издание периодического органа, часто публикуются в России, готовят сборник статей о русской революции, заводят связи с французскими политическими деятелями близкими к социализму. Знаменитая фраза Гиппиус: «мы не в изгнании, мы в послании», ставшая впоследствии девизом политической эмиграции, — рождается именно в те годы. Особенно сближаются Мережковские и Философов с социалистами-революционерами. Знакомство и дружба с И.И.Фондаминским, сделавшимся постоянным гостем их салона, а затем с Б.В. Савинковым, одним из руководителей Боевой Организации ПСР, — еще больше втягивают их в околополитическую активность. Александр Николаевич Бенуа, проведший те годы в Париже, вспоминал, что «в салоне на улице Теофиль Готье образовалось нечто вроде штаб-квартиры революции, куда захаживали всевозможные персонажи революционного вероисповедания»2, В области духовной Мережковские по-прежнему усиленно разрабатывают идею «тройственного устройства мира», Царства Третьего Завета, которое должно прийти на смену историческому христианству, а на уровне более практическом — стараются укрепить и расширить небольшую общину, духовным центром которой являлась триада Мережковский-Гиппиус-Философов. И, разумеется, салон их оставался литературным, — там кипели страсти по поводу судеб символизма, чулковской «ереси», блоковского «отступничества», горьковского социал-демократизма и т.д., там продумывалась и обсуждалась тактика и стратегия журнально-газетных баталий. Все это вместе, причудливо сочетаясь, создавало несколько экзальтированную, по словам того же Бердяева, «магическую атмосферу», в которой «словесные сочетания часто заменяли отношения реальные»3.

Для Бердяева эти годы становятся активными не столько в общественном, сколько в творческом и мировоззренческом плане. Он постоянно публикуется в периодических изданиях (главным образом в «Московском еженедельнике» и «Вопросах философии и психологии», но также в «Полярной звезде», «Свободе и культуре», «Веке», «Русской мысли» и т.д.). пишет книгу «Новое религиозное сознание и общественность», готовит к печати сборник своих статей «Sub Specie Aeternitatis», сближается с кругом московских философов. Но главное — в противоположность Мережковским, — все больше уходит от мистики к «религиозному реализму». И хотя до конца жизни Бердяев считал себя «мистическим анархистом» и бунтарем, его бунтарство с этого времени все больше развивалось нс вне, а внутри Церкви, в пределах исторического христианства, а не в попытках создания новой религии.

2 Александр Бенуа. МОИ ВОСПОМИНАНИЯ. М„ «Наука», 1980, т.2 (кн. У.2), с.444.

3 Николай Бердяев. САМОПОЗНАНИЕ. Париж, ИМКА-Пресс, 1949, с. 165.

Естественно, что подобное направление мыслей вызывало неприятие у парижских друзей, и это все более отчетливо проявлялось и в переписке, и в печатных выступлениях. Сюда же добавлялось и скрытое чувство обиды, ибо, в отличие от Булгакова и других «идеалистов», Бердяев считался у Мережковских «своим», был в близких дружеских отношениях с З.Н. Гиппиус и Д.В. Философовым и рассматривался как возможный участник интимной общины. Его упорное нежелание войти в новую церковь лишь усиливало раздражение. Росла взаимная неудовлетворенность и отчуждение — сначала идейные, а затем и личные. Разрыв был предрешен и в полной мере выразился в полемике вокруг «Вех». Можно отметить также, что различие в интерпретации «нового религиозного сознания», хотя и не в столь радикальной форме, проявилось и в дальнейшем — в работах Московского и Петербургского Религиозно-философских обществ, деятельными участниками которых стали все упоминаемые лица.

Предлагаемые письма носят подчеркнуто исповедальный характер и настолько полно выражают мировосприятие Бердяева и существо его расхождений с адресатами, что не нуждаются в подробном комментарии. Поэтому мы ограничились главным образом био-библиографическими сносками.

Письма публикуются по оригиналам из частного парижского архива. Печатаются по правилам новой орфографии, синтаксис автора сохранен, подчеркнутые в тексте слова и фразы выделены курсивом.

БЕРДЯЕВ — ГИППИУС

Петербург, 27 марта [1906]

Дорогая, милая моя Зинаида Николаевна! Не писал Вам до сих пор не потому, что не помнил о Вас все время и не имел, чего сказать, а потому только, что слишком многое хотелось разом сказать и трудно это. Все хотел осмыслить и осознать окончательно свое отношение и к Вам лично, и к Д.С. и Д.В. Вы, Зинаида Николаевна, родная мне душа, и казалось мне иногда, что близость с Вами могла бы дойти до абсолютного слияния. Но было бы ли это праведно, не знаю, часто сомневаюсь в этом. У меня есть к Вам отношение глубоко индивидуальное, интимное, не соборное, не церковное, и отношение мое не изменилось бы, если бы я узнал, что Вы от диавола. С ужасом отвернулись бы от Вас Ваши единоверцы, а я не отвернулся бы. Вот это-то и странно, Зинаида Николаевна! Это Вам лично я говорю, мистическую связь с Вами ощущаю, а теперь о вашем соединении, о вас всех. Почему я не соединяюсь с Вами окончательно, не вхожу в Вашу общину, не живу с Вами общей религиозной жизнью, в которой все показывается уже, а не доказывается? Думаю, что причина тут не только в раздвоении моей стихии и слабостях и недостатках моих, моем индивидуализме, антицерковности, боязни потерять свободу или разочароваться в соединенной жизни, не только в сомнениях моих, какому Богу поклоняться. Препятствие есть также и в сознании моем и эта сторона недостаточно у нас выяснена. Я, кажется, расхожусь с Вами в понимании церкви и не думаю, чтобы Вы уже знали, что такое церковь. Это я ведь высказал в своей статье «о новом религиозном сознании»’, поставил Дм[итрию] Серг[еевичу] вопрос о церкви, на который он мне не ответил. Боюсь, что у Вас есть тенденция образовать секту, маленькую интимную религию, очень интересную, глубокую, завлекательную, но не вселенскую. Где очертания вселенской церкви? Вот самый проклятый, не решенный еще вопрос. Я написал статью «О путях политики»2, в которой высказываю сомнение, что до сих пор существовала видимая, определенным кругом обведенная церковь, так как не могу примириться с преступлениями христианской церкви против земли, против культуры и свободы. Самая крупная заслуга Дм. Серг. была в том, что он заговорил о религии, вмещающей всемирную историю и всю полноту культуры, освящающей землю. И я с ужасом смотрю, чтобы Ваше религиозное развитие не пришло к церкви, из которой опять выходит и вся история, и вся культура, и плоть мира. Боюсь монастыря, боюсь аскетического отречения.

Верю глубоко, что невидимая мистическая церковь должна сделаться видимою, воплощенной, мечтаю об этом, но процесс выявления представляется мне очень сложным, многообразным, вмещающим мировые богатства. Не могу с легким сердцем обрекать человеческую личность на гибель, на небытие, и потому должен признать многообразие путей спасения личности. Неужели Вяч. Иванов, милый, добрый, необыкновенно культурный, но путанная голова, погиб, потому что не входит в церковь, как вы ее понимаете? Тут что-то не так. В церкви должна быть и истина гуманизма, она должна как можно больше спасать и как можно меньше осуждать. Образование церкви в истории должно идти от личности, утверждающей себя со всеми своими ценностями, и должно быть процессом органическим, а не механическим, внутренним ростом из разных мест земли и земной культуры. И трудно сказать, где и как образуется сейчас церковь, кто находится в мистическом круге. Вы склонны думать, что только ваш союз — церковный, что только от вас образуется церковь, новая и вечная, а вне вашего круга все осуждается. В этом я вижу соблазн. Я не сомневаюсь в глубине ваших религиозных верований, в огромной важности ваших религиозных идей, но все же вы мне представляетесь предтечами религиозной революции и религиозного возрождения, а не церковью уже. Я люблю Вас, как предтечу, нуждаюсь в Вас, бесконечно обязан Вам, но не могу поверить, что в Вас и только в Вас осуществилась истинная теократия. Вы мои родные, бесконечно близкие и дорогие мученики великого религиозного процесса, все еще искатели, мятежные души. Вы потеряли только человеческие надежды, изверились в только человеческие пути и только человеческие утешения и спасаетесь от ужаса небытия, но вы еще не можете быть спасителями, не сошел еще Дух Утолитель, не исходит еще от Вас сияния, притягивающего к Вам души. Каждый из Вас может иметь человеческие недостатки и пороки, но вы, как целое, должны быть притягательны, обаятельны, должны радость вокруг себя распространять, а Вы отталкиваете. Ощущаю глубокую мистическую связь с Вами (не только З.Н., которую люблю, кто бы она ни была) и общность путей, но не ощущаю еще нашей церкви и боюсь тут ложного, сектантского, аскетического, не вселенского пути. А вот с Карташевым, с Серафимой Павловной, с Вашими сестрами такой связи не ощущаю, хотя хорошо к ним отношусь. Все в личности и через личность! Предчувствую новую религиозную общественность, как любовь личностей, но этим не решается, а только обостряется, делается еще более трудным вопрос о церкви. В отношении моей личности к другим людям есть интимное, которого Вы не знаете и которое нельзя объяснить. Это должно быть признано и не должно стоять между нами. Я реально тоскую по Вас, скучаю, мне ведь действительно некуда пойти. Нежно целую Д.С. и Д.В., мои поклоны им. Целую Ваши руки.

Ваш любящий Николай.

Продолжение.

Еще хотел сказать. Меня всегда тянули в Церковь, в церковь социал-демократическую, в церковь либерально-идеалистическую, в партию, в «практическую» деятельность. Когда я был социал-демократом, то хотел быть свободным философом социализма и пролетариата и имел отвращение к тому, что называлось «практикой», не мог поместиться ни в какой «организации». Потом стал свободным искателем. Я верю, что есть призвание философа, как есть призвание художника, и самое важное свое призвание исполнить. Мне иногда кажется, что Вы отрицаете индивидуальное призвание и всем навязываете одну задачу. Я же никогда не соглашусь на уничтожение философии, литературы, искусства, всего богатства культуры, хотя знаю, что всякое творчество должно быть подчинено религиозному центру. Но подчинение религиозному центру не упраздняет культуры, а обогащает ее. Так должно быть, если религия опять не будет аскетической. Быть может, я наконец войду в Церковь, в истинность которой поверю, но индивидуальная задача моей жизни останется та же — построить систему религиозно-философского гнозиса. Мне близки не практические строители христианской Церкви, а гностики, близки не апостолы, а Ориген и ему подобные.

 

БЕРДЯЕВ — ГИППИУС

Люботин, 2 июня [1906]

Дорогая Зинаида Николаевна! Пишу Вам уже из деревни, куда, наконец, удалось выбраться из опостылевшего Петербурга. Здесь сразу себя почувствовал лучше, начал писать. Я не часто пишу Вам, так как очень серьезно отношусь ко всему, что пишу Вам, и мне трудно писать Вам письма нейтральные. Часто мне легко разговаривать с Вами, а писать не всегда могу. Я хорошо знаю, как несовершенно общение через письмо, и, если не вполне еще преодолел романтизм, то возжелал уже реализма и тяготею к нему. Я во многом изменился, Зинаида Николаевна, и многое внутренне завоевал себе. Нет уже во мне этой ужасной раздвоенности, когда не знаешь, во что веришь, какому Богу хочешь поклониться и какой путь избрать. Теперь, кажется, трагическое переносится для меня в иную плоскость, и моя боль может сделалась еще тяжелее, хотя внутренне я тверже, последняя моя воля не так разбита.

 

И мое отношение к Вам несколько изменилось, я окончательно освобождаюсь от остатков противного и глупого демонизма, который сидел во мне, когда я не знал, к чему может привести сближение между нами, когда говорил о возможности слияния против Бога, в которого верим и которого любим. Я не знал, от Бога Вы или от диавола, и это неведение доставляло мне особенное наслаждение, так как и про себя я не знал окончательно, что возлюбил и пожелал. Все эти «демонические» настроения в конце концов что-то детское в себе заключают и без всего этого я чувствую себя свободнее. Но мне думается, что Вы, лично Вы, не вполне еще освободились от соблазна демонизма, от властолюбия, от самолюбивой жажды по своей воле всех и все формировать. Не скрывается ли иногда под Вашим стремлением к действию и реализации эта властолюбивая жажда? Во мне нет желания властвовать, переделать по-своему, но моим соблазном было желание развращать человека, ставить от себя в какую-то неуловимую зависимость. Все это жалко и ничтожно и, кажется, прошло, давно уже начало проходить. Никогда еще я не был так близок Вам, вам всем, по своим верованиям и упованиям, никогда не преодолевал так внутреннего раздвоения и потому моя позиция будет теперь гораздо более активная и воинствующая.

 

Но теперь так мучительно сделалось сознание своего внешнего бессилия, своего неумения пересоздавать процесс жизни. И я утверждаю, что никто из нас не знает, как нужно в данную минуту действовать. Вы резко на меня нападаете за то, что я не стремлюсь к реализации, обвиняете меня в том, что я ничего не делаю, не пытаюсь даже преобразовать жизнь. Но ради Христа скажите мне прямо и открыто, что делаете Вы, что реализуете, как преображаете жизнь? Я не признаю права ни за Вами, ни за каким бы то ни было человеком на свете ответить так: соединитесь окончательно с нами, тогда узнаете, что и как мы делаем, что и как вам реализовать. Это был бы демонический эзотеризм, допустимый лишь в подозрительных сектах. Горе вам, если будете сбиваться на этот путь. Вы укоряете меня в бездействии и в отсутствии реализма потому только, что я не соединяюсь с вами — это единственное реальное действие, которое Вы мне рекомендуете. Но что такое соединение? Что такое вы? Вы человеки, с которыми я чувствую себя соединенным общностью желаний, общностью идей, взаимным любовным влечением, и я вместе с вами и другими еще подобными нам человеками должен что-то реализовать, как-то действовать во имя одного и того же. Я соединяюсь с вами, когда я вместе с вами что-то открываю, вместе с вами делаю наше общее дело, но я ни к кому не присоединяюсь, да и никто не должен ни к кому присоединяться. Вы не масонская ложа, в которую таинственно вводят после иепитимии, и вы, конкретные человеки, 3[инаида] Н[иколаевна], Д[митрий] Сергеевич] и Д[митрий] Владимирович], не Церковь.

 

Это я говорю не для критики Ваших идей и верований, а для критики вас, людей, это наша самокритика. Боюсь, что вы впадаете в соблазн видеть центральную точку Церкви в своих человеческих личностях, придаете слишком большое значение себе, как будто только с вами может быть связана вне вас лежащая мистическая реальность. Реальное для меня дело — найти пути соединения с этой мистической реальностью и воплотить это соединение на земле. Это мы с вами должны общими усилиями делать, должны помогать друг другу, а Вы часто говорите так, как будто бы вы — сами мистическая реальность. Вы молитесь вместе, я молюсь уединенно, но из этого не следует еще, что я ничего не делаю, а вы делаете много. Не ругайте меня за бездействие, я жажду действия, скажите лучше, если знаете, что нам делать. И не говорите, что нам нужно соединиться, это бессодержательно, мне нужно знать, в чем реализуется наше соединение, знать теперь же.

 

По глубокому моему убеждению историческая христианская церковь была человеческой выдумкой, само христианство в истории в значительной степени человеческая выдумка и потому не имеет для меня никакого авторитета. И я не хотел бы новых человеческих изобретений, претендующих на авторитет. Я с горестью иногда вижу, что вы сбиваетесь на механическое понимание церкви, как колпака, который делает святым и прекрасным то место, которое им прикрывают. Точно церковь есть механическое изобретение на все случаи жизни, прикроешь колпаком вино и оно претворится в кровь, прикроешь целующихся людей и их соединение будет свято. Я очень скромен в вопросе о природе церкви, я ищу, но твердо убежден, что воплощение мистической церкви на земле есть органический, а не механический процесс. В вине должно быть что-то, из чего кровь получается, в поцелуях должно быть что-то, что их делает святыми. Изнутри, из глубины все органически должно расти и раскрываться. И нам нужно не отсекать как можно больше при помощи искусственного критерия, а искать в мире как можно больше задатков великого организма, бережно обращаться со всеми ростками жизни. Критерий во мне должен быть незыблемым, но я хочу и должен искать в мировой жизни органические почвы, в которых тот же критерий заложен. Пишу сознательно резко и подчеркиваю возможное различие между нами-, т.к. никогда еще у меня не было такого серьезного желания соединяться и действовать. Раньше я слишком любил играть и шутить. Очень мне понравилась Ваша статья в «Свободе и Культуре»2. Я подумал, какой интересный и боевой журнал мы могли бы все вместе издавать. Но даже «Св[обода] и Культура]» слишком плохо расходится, Пирожков порвал с этим журналом, слишком не злободневен. Что вы думаете, каковы ваши планы? Мне грустно, что в последнее время я так мало о вас знаю. Пишу для сборника большую статью «Мистика и религия»3. Жду с нетерпением от Вас ответа, для меня он очень важен. Целую Ваши руки. Сердечный привет Д.С. и Д.В. Получили ли они мои письма?

Ваш любящий Н.Бердяев.

 

Библиотека Якова Кротова

Добавить комментарий