Философия и апостол Павел





Теологические основания библейской философии

Владислав Бачинин, доктор социлологических наук

 

В Библии слово философия встречается всего лишь один раз, в Новом Завете, в «Послании к Колоссянам» апостола Павла. В этом послании апостол говорит: «Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философией и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу» (Кол. 2, 8). Здесь понятие философия употреблено скорее в отрицательном, чем в положительном значении. И это оттого, что апостол ведет речь не о библейской, не о христианской философии, а о философии языческой, греко-римской, далекой от того, что связано с признанием единого Бога и Иисуса Христа.

Для современного человека, пытающегося поставить рядом два понятия, Библия и философия, неизбежно возникает проблема соотношения тех реалий, которые за ними стоят. У основания этой проблемы обнаруживаются два связанных между собой вопроса. Первый: присутствует ли философское начало в Библии? Второй: если философское начало присутствует в содержании Священного Писания и это означает существование библейской философии, то что она собой представляет?

На первый вопрос можно ответить следующим образом: философское начало — это вектор духовной, преимущественно рациональной энергии человеческого разума, размышляющего об окружающем мире, и в этом своем виде оно присутствует практически во всех плодах человеческого духа — нравственных, художественных, научных, религиозных. Библия представляет собой ни с чем не сравнимую сокровищницу Божественной Премудрости. Некогда человеческий дух, движимый сверхличным Святым Духом, принял посильное участие в создании библейского текста, и вместе с этим «человеческим фактором» в Библию вошло и сопутствующее ему философское начало, размышляющее, взвешивающее и оценивающее.

В Библии практически отсутствуют собственно философские рассуждения с характерными для них проблемными ситуациями, дискуссионностью, особенностями стиля и аргументации. Вместе с тем, те чрезвычайно крупные и важные темы богословского, экзистенциального, нравственно-этического характера, которые в ней представлены, имеют несомненную философскую значимость.

В глазах человека, верующего в богодухновенный характер Священного Писания, у библейской философии два автора, Бог и человек, и поэтому она носит совершенно особый характер. Ее самая существенная отличительная черта состоит в том, что она имеет не монологический вид, а диалогический. Но это не тот диалогизм, который встречается у Платона или Цицерона. Все те библейские размышления, которые так или иначе напоминают нечто философское, — это диалоги человеческого разума с Богом. Участвующие в них люди знают за собой только одно право — это право смиренно вопрошать. Они не сомневаются, не критикуют, не пытаются опровергнуть своего Верховного Собеседника, как это делают светские философы, а внемлют Ему, стремясь уразуметь все то, что пытается им поведать Тот, Чья мудрость бесконечно превосходит человеческую мудрость. Да и что может творение противопоставить Творцу? Что может возразить слабый рассудок того, кто пережил глубокое нравственное падение и до сих пор пребывает в состоянии греховности? Библейское философствование свидетельствует о том, что самое лучшее и самое умное, на что человек способен, — это проявлять смиренное внимание ко всему, что исходит от Творца.

Миросозерцанию библейских авторов, древнееврейских священнописателей присуще глубинное ощущение того, что над всем сущим довлеет высшая, скрытая от глаз людей первопричина. Эта сила связывает все сущее воедино, сообщает всем вещам способность быть. Ей следует поклоняться, ибо она есть связь всех вещей, обеспечивающая единство всего сущего. Она есть Единое, истинный Бог — Яхве, или Сущий. Его свойства — это обладание всей полнотой возможных признаков, вечность, неизменность, вездесущность, бесконечность, самотождественность, способность вызывать отдельные, конкретные вещи к существованию и изымать их из существования, способность повсеместно устанавливать необходимый порядок в соответствии с Ему одному ведомыми эталонами.

Если светские философы иной раз берут на себя смелость или, точнее, выказывают греховную дерзость, ставя вопрос о том, существует ли Бог, то библейский мыслитель исходит в своих размышлениях из фундаментальной предпосылки-аксиомы об изначальном бытии Бога, Который существовал прежде неба, земли и всего живого, в том числе человека с его разумом и стремлением философствовать.

Кем же были те люди, которые оказались самым непосредственным образом причастны к феномену библейского философствования? В израильской социокультурной среде этих еврейских мудрецов называли хакамы (от древнеевр. хокма — мудрость). Среди них были придворные писцы-соферы, летописцы, сочинители, собиратели фольклора — преданий, легенд, притч, загадок, афористичных изречений. Они, считавшие своим покровителем Соломона, мудрейшего из царей, олицетворяли собой культурную память израильского народа и нередко называли плоды своего труда Соломоновыми писаниями. Многие из этих писаний вошли в состав таких библейских книг, как «Книга притчей Соломоновых», «Книга Екклесиаста», «Книга Песни Песней Соломона». Иудеи и христиане убеждены в том, что через созданные хакамами тексты обнаружилось божественное Откровение и стало доступным для всех Слово Господа.

Мудрость хакамов — это мудрость людей, обладавших чутким религиозным сознанием, развитым интеллектом, поэтическими дарованиями, большим жизненным опытом. Если бы люди такого склада жили в Афинах или в каком-то другом греческом полисе, они вполне могли бы называть себя философами, ибо они действительно были любомудрами. Более того — они не только любили мудрость, тяготели к ней, но и обладали ею. И можно сказать, что в этом отношении они — истинные духовные собратья греческих философов. При этом они не ниже и не выше, не лучше и не хуже последних. Они — другие, они — представители иной культуры, обладатели другого типа духовности, иного менталитета. Вместе с тем, они, как и греки, — обладатели ярких творческих дарований, отличавшиеся широтой и открытостью мировосприятия. «Подобная открытость миру вытекала из главной установки хакамов: начать как бы все заново, отрешась от исторической традиции, и рассматривать человека как такового, в его первозданности, стоящего перед лицом жизни, смерти и Вечности… Хокма, мудрость, играла в Израиле ту же роль, что философия у греков… Но главным для еврейских мудрецов было не естествознание, а отыскание секрета счастливой жизни. В этом они стали предшественниками эллинистических философов. Они считали, что «мудрость» извлекается прежде всего из самой жизни, из ее конкретных обстоятельств и проявлений. Вот почему и стиль их литературы ничем не напоминает стиль научных трактатов. Иудейские философы предпочитали язык поэтов, безымянную мудрость многих поколений с ее живыми образами и меткими поговорками»[1].

Иудейских мудрецов сближает с греческими философами трезвый житейский рационализм. В их суждениях нет эмоциональной экспансивности. В них слабо представлен дух мистического вдохновения. Вместе с тем, хакамы оказались способны открыть новое пространство духа, неведомое греческим философам. Это пространство веры, которая не сковывает разум, а окрыляет его. Это вера, которая не противоречит разуму, не заставляет его замолчать, а открывает перед ним такие просторы и глубины бытия, которые невозможно узреть при помощи одних лишь рациональных средств миропонимания. Вера для библейских священнописателей — это не инструмент познания, а средство мудрой интерпретации уже имеющихся знаний, способ обретения максимально доступной человеку глубины миропонимания.

Если для греков горизонты духа ограничены познавательными возможностями разума, то для библейских священнописателей вера восполняет ограниченность разума и отодвигает духовный горизонт человека вширь и ввысь, в бесконечность. Она наполняет то пространство, которое отделяет человека от Бога, не пустотой, а встречной, устремленной к Богу духовной энергией.

Все эти особенности стиля философствования ветхозаветных авторов нельзя не учитывать, размышляя о духовном наследии величайшего из христианских мыслителей — апостола Павла.

Личность и судьба апостола Павла

Будущий апостол родился в малоазиатском городе Тарсе в зажиточной иудейской семье. Он происходил из колена Вениамина, давшего Израилю первого царя — Саула. Родители нарекли мальчика в его честь Савлом (Саулом). Он имел от рождения римское гражданство и, соответственно, два имени — еврейское Савл и римское Павел. Благодаря хорошему образованию его богато одаренная натура получила все необходимое для своего развития. В результате он вступил во взрослую жизнь уже будучи яркой и сильной личностью. Воспитанный ревностными иудеями, он с первых шагов обнаружил себя ярым противником христианства и гонителем первых христиан. Он считал Иисуса самозванцем и видел в деятельности его последователей угрозу для иудаизма. Однако, во время путешествия в Дамаск, где он должен был участвовать в расправе над христианами, Павел пережил глубокое потрясение, радикально изменившее характер его религиозного опыта и структуру его духовного «я». Вот как об этом свидетельствует Писание: «Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! Что ты гонишь Меня? Он сказал: кто ты, Господи? Господь же сказал ему: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи, что повелишь мне делать? И Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать» (Деян. 9, 3 —6). Ослепшего Савла привели в Дамаск, где к нему явился Анания, которому Иисус Христос повелел вернуть тому зрение и крестить его, чтобы тот смог возвещать имя Господа перед народами и царями и пострадать за Него.

Это обращение, сопровождавшееся дианойей (перестройкой души) и метанойей (перестройкой ума), изменило личность и всю последующую жизнь Павла. Из врага Иисуса он стал Его апостолом, поскольку уверовал, что Он — не простой плотник из Назарета, а Сын Божий и Мессия, Спаситель, обещанный человечеству Ветхим Заветом. В итоге жизнь Павла-христианина обрела новый смысл: он проповедовал Христа и его учение среди язычников, нес им Благую Весть, пока не был казнен в Риме по приказу Нерона.

Павел — маргинал-пассионарий, принадлежавший к трем духовным мирам — иудейскому, греко-римскому (эллинистическому) и христианскому. В его личности и его мышлении сфокусировались несколько социокультурных векторов, сообщавших его духовному «я» особую структурно-содержательную сложность. По рождению он был иудеем, а по воспитанию и первоначальным убеждениям — «фарисеем из фарисеев». Но город Тарс, в котором он провел первые годы жизни, являлось сугубо эллинистическим поселением. По свидетельству Страбона там существовала собственная академия, а сами тарсяне своей любознательностью, любовью к наукам не уступали жителям Афин и Александрии.

Следует помнить о том, что Павел — единственный из апостолов, кто вырос в языческом городе. Об его непосредственной причастности к греко-римской, эллинистической цивилизации говорят факты свободного владения им греческим языком, знакомство с греческой литературой и философией, способность пользоваться, при надобности, греческими пословицами (например, «худые сообщества развращают добрые нравы» (1 Кор. 15, 33)). Характерно и то, что почти все его цитаты Ветхого Завета берутся им не из еврейского текста, а из его греческого перевода — Септуагинты. Заслуживает внимания также то обстоятельство, что он от рождения был обладателем римского гражданства, что уже само по себе являлось для иудея большой социальной привилегией.

Все это предрасполагало к выходу за пределы иудейской духовно-социальной партикулярности. Вместе с тем, греко-римские, эллинистические воздействия составляли совокупность хотя и необходимых, но отнюдь не достаточных условий для обращения Павла. Сотни тысяч евреев продолжали существовать внутри сугубо иудейского социокультурного контекста, не имея не малейшего желания переходить в христианство. Потребовалось вмешательство Самого Христа, чтобы потрясти до оснований все духовное существо Павла и обратить его в христианство.

Павел — автор четырнадцати вошедших в Новый Завет посланий. Это серия писем, направленных конкретным адресатам по поводу текущих проблем церковной жизни первых христианских общин. Они были написаны приблизительно через двадцать-двадцать пять лет после распятия Иисуса Христа. Послания ценны тем, что представляют собой один из первых опытов богословского осмысления учения Христа. Создавая их, апостол решал одновременно несколько задач. Во-первых, это был его собственный интеллектуальный труд по самоуяснению, рациональному обоснованию важнейших основоположений христианства.

Уверовав в то, что распятый Иисус был истинным Сыном Божиим, Павел оказался перед необъятным океаном сложнейших богословских проблем и направил все силы своего могучего интеллекта в эту область. Он, по славам теолога С. Нейла, призван был говорить «нечто такое, чего до него еще никто не говорил и для чего в его распоряжении не было подходящих слов»[2]. И он блистательно решил все эти задачи, выказав самую высокую интеллектуальную доблесть.

Второе, на что он не жалел ни физических, ни духовных сил, было решение воспитательно-педагогических задач по облечению важнейших истин христианского учения в доходчивую, яркую, убедительную форму, доступную пониманию язычников и неофитов и позволяющую содержанию этих истин проникать в человеческие сердца и пускать там корни. Павел сумел великолепно справиться и с этими задачами.

Результаты подвижнических усилий Павла были ошеломляющими. Теологи в один голос утверждают, что апостол не мог и помышлять о том, что его письма войдут в канонический текст Библии, станут составной частью Священного Писания[3]. Они же отмечают, что значение Павла выходит далеко за пределы религиозной сферы и охватывает много других областей. Он оказал и продолжает оказывать влияние на интеллектуальную жизнь христианского мира, на политическое, правовое и нравственное сознание индивидов и сообществ, на развитие философии, социологии, культурной антропологии, психологии и др. социогуманитарных наук.

Павел и афинские любомудры

В «Деяниях святых Апостолов» говорится о встрече Павла с философами-эпикурейцами. Оказавшись в Афинах, он возмутился духом при виде множества идолов — мраморных изваяний языческих богов. На одной из городских площадей он стал ежедневно проповедовать. Далее произошло следующее: «Некоторые из эпикурейских и стоических философов стали спорить с ним; и одни говорили: «что хочет сказать этот суеслов?», а другие: «кажется, он проповедует о чужих божествах», потому что он благовествовал им Иисуса и воскресение. И, взявши его, привели в ареопаг и говорили: можем ли мы знать, что это за новое учение, проповедуемое тобою? Ибо что-то странное ты влагаешь в уши наши; посему хотим знать, что это такое? Афиняне же все и живущие у них иностранцы ни в чем охотнее не проводили время, как в том, чтобы говорить или слушать что-нибудь новое. И, став, Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! по всему вижу я, что вы как-бы особенно набожны; ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам: Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворных храмах живет. И не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и все; От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его, и не найдут ли, хотя он и не далеко от каждого из нас: Ибо мы Им живем и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: «мы Его и род». Итак, мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого. Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться; ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых. Услышавши о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время. Итак Павел вышел из среды их. Некоторые же мужи, приставши к нему, уверовали; между ними был Дионисий Ареопагит и женщина, именем Дамарь, и другие с ним» (Деян. 17, 16-32).

Павел в своем выступлении не затрагивает содержания греческой философии, не касается слабых сторон известных ему учений эпикурейцев и стоиков. Он начинает свое выступление с того, что указывает на точку соприкосновения между христианами и язычниками. Апостол обращает внимание греков на их особую набожность, заключающуюся в их способности чтить Бога, даже не зная его. Его парадоксальное утверждение о «неведомом Боге» становится чем-то вроде моста, перебрасываемого мудрым апостолом из одного культурного мира в другой и открывающего возможность преодолеть пропасть непонимания, отделяющую язычников от христиан.

Примечательно, что тут же, среди афинян нашлись люди, которые перешли через этот «мост». Одним из них был Дионисий Ареопагит, который позднее особо прославится благодаря своему двойнику — замечательному христианскому мыслителю Петру Иверу, выступившему под псевдонимом и вошедшему в историю мировой духовности как Псевдо-Дионисий Ареопагит. То есть выступление Павла перед языческими философами не было бесплодным «суесловием». Как в притче Христа о сеятеле, зерна истины, разбрасываемые апостолом, попадали на разную почву, как бесплодную, так и плодородную. Некоторые из семян, зароненные в сердца, жаждущие истины, принесли плод «в сто крат».

Павел, знакомый с идеями афинских философов, был далек от того, чтобы восхищаться их мудростью. В его глазах языческая мудрость — это «безумие перед Богом», потому что в ней нет ни любви к Богу, ни страха Божьего. Она сродни духовной слепоте и не способна привести к спасению. Зато в ней есть много суетности и лукавства, в которых христианину легко уловить тех же эпикурейцев. Для Павла последователи Эпикура — это не духовные люди, а «душевные», т. е. руководствующиеся не столько движениями духа, сколько чувственностью. Их кредо: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем» (1 Кор. 15, 32). Они ограничены и считают безумием то, что исходит от Духа Божия. Они не в состоянии понять очень многого, поскольку не способны подняться на высшую ступень разумения — ступень духовности. Их рассуждения основаны на мудрости сугубо человеческой и в этом их слабость. Истинная же мудрость основывается, по глубокому убеждению Павла, на силе Божией, а не человеческой.

Павел не превозносит мудрость века сего или мудрость властей. Он проповедует премудрость Божию. При этом он не присваивает ее себе, поскольку твердо знает об ее особой, богооткровенной природе. Только милость Божия позволяет ему прикоснуться к ней. Если бы все люди были причастны к ней, тогда Иисуса Христа не распяли бы.

Просвещенная публика, внимавшая Павлу в Афинах, состояла не только из эпикурейцев. Среди слушателей были еще и те, кто придерживался идей философов-стоиков. (Деян. 17, 18 — 21). Их воззрения были несколько ближе Павлу, по сравнению с взглядами эпикурейцев. Космология, онтология и теология стоиков несли в себе идею явно выраженного монизма. Стоики утверждали, что в мире господствует Бог, который полностью имманентен, тождествен этому миру. И хотя для Павла Бог отнюдь не имманентен миру, Творец не тождествен всей совокупности своих творений, а стоит неизмеримо выше тварного мира, он в своей речи в ареопаге охотно процитировал поэта-стоика Арата, друга Зенона, когда говорил об едином Боге: «Мы Им живем и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: «мы Его и род» (Деян. 17, 28).

Для Павла важно было обнаружить характерное для греческого духа состоянии активного поиска. Однако, он увидел, что греческие философы, пребывая в этом поиске, не сумели добраться до того духовного рубежа, где им могла бы открыться сверхличность живого Бога, а задержались перед россыпью многочисленных гносеологических, антропологических, этических и социально-политических проблем, которые как бы перегородили им путь, ведущий к богопознанию. Религиозная интуиция подсказывала им, что «неведомый Бог», еще не открывшийся им, существует. Но их интеллектуальные, духовные резервы истощились раньше, чем они смогли приблизиться к самой постановке проблемы богопознания. Именно поэтому относительная глубина языческой философской мудрости померкла перед глубиной мудрости апостола Павла, напитанной духом христианского откровения.

Не кичась этим, очевидным для него духовным превосходством, Павел видел свое предназначение в том, чтобы протягивать руку каждому, кто был готов принять в свое сердце живого Бога и тем самым приобщиться к мудрости высшего порядка. Он отчетливо сознавал, что верующий в Христа не нуждается в философской мудрости, если та не приближает его к Богу, не служит делу богопознания.

—————————————————————-

[1] Мень А. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни. В 7 т. Т. 6: На пороге Нового Завета: От эпохи Александра Македонского до проповеди Иоанна Крестителя. М., 1993. С. 128.

[2] Цит. по кн.: Моррис Л. Теология Нового Завета. СПб., 1995. С. 21.

[3] См.: Баркли У. Толкование Послания к Римлянам. Б. м. 1980. С. XII.

 

Источник: Русский архипелаг

http://www.cef.ru/5/5/a/3961/


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*