Слово человеческое




И.В. Подберезский

 

У нас речь пойдет в основном не о том слове, которое Логос и которое «было вначале», а о человеческом слове. Оно тоже не бессильно – но лишь в той мере, в какой соответствует Слову Божьему. В нем может быть отблеск того подлинного Слова, о котором говорится в первом стихе Евангелия от Иоанна. А может и не быть. Видимо, именно такое человеческое слово имел в виду апостол Павел когда писал коринфянам: «…но я скоро приду к вам, если угодно будет Господу, и испытаю не слова возгордившихся, а силу, ибо Царство Божие не в слове, а в силе» (1 Кор 19-20). Тут явно подразумевается не Слово «в начале», а слово   возгордившихся в своей суетности людей, которым неплохо владеет и лукавый.

Иногда различают два способа восприятия действительности и, соответственно, два способа отношения к слову. Первый – платоновский, названный по имени древнегреческого мыслителя, которого считают первым уже   «профессиональным философом», но в то же время и еще «традиционным мудрецом». Он искал «беспредпосылочное начало», в котором с некоторыми натяжками можно усмотреть аналогию библейскому Логосу. Он различал вечные идеи как подлинное бытие (по нему тоскует человек и к нему стремится его ум) и земное бытие как их инобытие и несовершенное подобие. Эмпирический мир, в котором мы обретаемся, обусловлен Миром Иным, он же высший, он же подлинный.

Позднее эти соображения легли в основу спора реалистов, наделявших идеи (слова) реальным существованием и номиналистов, утверждавших, что идеи существуют не в действительности, а только в нашем уме, действительным же существованием наделены только единичные вещи. Считается, что русское мышление тяготеет к реализму в таком философском смысле, оно верит в подлинное существование идей. Конкретные вещи – явно низшего плана, мир, в котором они существуют – мир низменный, не заслуживающий уважения и (для некоторых) даже внимания. Тем не менее для многих современных философов наличие общего в конкретных вещах (т.е. в низменном мире) есть свидетельство (а то и доказательство) существования неких идеальных сущностей, лежащих в основе реальных вещей   (в пределе — Единой Сущности, Бога).

Платона вспоминают чаще всего в связи с пословицей «Платон мне друг, но истина дороже». Нам, однако, этот философ и мудрец часто оказывается дороже истины. Раз   идеи, слова обладают самостоятельным существованием и явно выше презренных конкретных вещей, то они полагаются своего рода первопричинами, первосущностями, в нашем же несовершенном мире существуют только их несовершенные отражения; а потому   действительности предлагается покорно следовать за прекрасными идеями.

Иногда это изрядно портит жизнь: если приглянулась какая-то идея, концепция — например, идея всеобщего коммунистического счастья — то надо под нее переделать действительность, не считаясь ни с какими издержками ("уж больно хороша"). Уважения к имеющемуся порядку вещей нет никакого, нет и уважения к людям, живущим при этом порядке. Именно   такое отношение к эмпирической данности делает жизнь невыносимой, ибо давно было сказано: вечно взыскующие града Китежа и на меньшее не согласные, обречены жить в городе Глупове.

Всякое сомнение в вот-вот должных наступить благодетельных последствиях решительных мер по перекройке действительности рассматриваются как ретроградство, а то и похуже, всякое слово критики преобразования — как реакционность и нежелание двигаться вперед по пути прогресса. Вот и творят, что хотят. Салтыков-Щедрин говорил о чиновниках центрального аппарата власти как о "петербургских озорниках", современные «озорники» оставили их далеко позади по озорству. И еще он говорил, что результатами озорников не проймешь: если после них образуется пустыня, то они только скажут, что стало быть, иного и не заслужили по причине кувшинности.

При платоновском подходе торжествует свободная игра мысли и воображения. Для него характерна устремленность ввысь при полном невнимании к земному (мыслями, воображением в небесах, в сфере абсолютного блага; а на земле — свинарник и ГУЛАГ); предпочтение (по Ницше) дальнего ближнему при отвращении к земному ("низменному", "мещанскому"). Наиболее увлекательным оказывается строительство воздушных замков. Само по себе это занятие можно было бы признать и безвредным, а мечтательность — простительной слабостью. Однако мечтатели ломают и уродуют жизнь в угоду очередной прихоти. Причем утверждается, что преобразования можно провести решительно и быстро ("Рожь не поспеет, как социализм будет готов", — говорили чевенгурцы). Этим у нас страдали и страдают не только образованные верхи, которые обвиняются во всех российских бедах, но и не очень образованные низы, как-то сразу поверившие в тот же коммунизм и рьяно взявшиеся строить его, забыв и веру, и царя, и отечество.

Аристотелевское начало, представленное у нас очень слабо, практически отсутствующее, предполагает пристальное внимание и уважение к данности, которую человеческие слова не творят, а лишь описывают, и чем точнее, тем лучше. Вещи существуют сами по себе, а идеи – всего лишь их отражение в сознании. Данность, эмпирика заслуживают уважительного отношения, но как раз это в России всегда трактовалось как заземленность, узколобость, бездуховность и потому презиралось. Аристотелевский подход — это принцип английского газона, он предполагает постепенность, основательность, тщательное взвешивание возможных последствий любых действий, к чему у нас просто неспособны, к чему часто испытывают подлинное отвращение. Главное — "чтоб дух захватывало" , "чтоб ветер в ушах свистел".

Платоновский подход мы предпочитаем не потому, что начитались Платона, а труды Аристотеля нам как-то не попадались. Платоновский подход дан в виде природной склонности, которая предполагает принцип "как только… (найдем идею), так сразу … (получим счастье)". Тут очень легко скатиться в паранойю — многие и скатываются, так как захватившая воображение идея без труда превращается в моноидею, в idee fixe. Подтверждение ей ищут не в жизни, а опять же в сфере идей, искусственных образов. Цитата из художественного произведения считается веским доказательством, в религиозном споре о католичестве совершенно спокойно могут привести цитату из легенды о Великом инквизиторе, хотя судить о католиках по этой легенде — то же самое, что судить о цыганах по поэме Пушкина «Цыганы». Поверхностные афоризмы и фольклорные формулы («наши перегородки не достают до неба» или, из другого ряда, «учение Маркса всесильно, потому что оно верно», а то и вовсе бессмысленное «Выше знамя..!» и т.п.) заменяют продуманные концепции и тщательную работу мысли, обладают какой-то завораживающей силой.

Это уходит в седую древность, когда мир был еще заколдован и принадлежал демонам (по мнению некоторых мыслителей расколдовала его и вернула Богу только Реформация). В ту же древность уходят и некоторые заклинания, похожие на приведенные выше формулы, вроде «Дождик, дождик перестань», пришедшие к нам из незапамятных времен. Об этом свидетельствует ритмическое сходство с английским Rain, raingoaway –   в основе и русского и английского вариантов явно лежит один и тот же интонационный рисунок, которым пользовались наши далекие предки во времена праиндоевропейской общности. Они заклинали стихийные силы такими формулами и верили в их действенность. Чем-то сходным пользуются и творцы нынешних лозунгов, стремящиеся найти емкие формулы, способные объединить людей.

Тягу к такому объединению, не всегда основанному на здравом смысле, отмечал еще Ф. М. Достоевский: «Увлекает тоже очень русского человека слово все: «я, как и все», — «я с общим мнением согласен», — «все идем, ура!» Но есть тут и еще странность: русский человек сам себя обольстить, прельстить, увлечь и уговорить очень любит» (Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 26, Л., 1984, с. 47).

Любит и сейчас: в таком не совсем адекватном состоянии погруженности в мир слов-заклинаний, «обольщения и прельщения» пребывают у нас многие, даже большинство. Как уже говорилось, это явление уходит корнями в седую древность, когда люди не знали подлинного Бога, когда торжествовало магическое сознание, для которого имя   намного важнее сути. Они создавали (многие и сейчас создают) какой-то параллельный выдуманный мир, в котором и обитают. Примитивные племена убеждены, что   вещи и явления суть не то, чем они кажутся, не то, что они есть – и обязательно находятся люди, берущиеся показать их «подлинную суть», всякие маги, чародеи, колдуны. Полно таких магов и вокруг нас.

Библия предупреждает: «…не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего» (Втор 18,10-12). Сказано очень ясно, но, как ни печально, и в наши дни в России среди именующих себя христианами, немало таких, которые обращаются и к вышепоименованным людям, «мерзким перед Господом», равно как «…к вызывателям умерших.., к шептунам и чревовещателям» (Ис 8,19). И бывало, что к таковым приравнивали писателей, «тружеников пера», мастеров навевать «сон золотой», иногда даже прямо обвиняли их во всех бедах, постигших Россию, о чем чуть позже.

Но сразу можно сказать, что едва ли литература виновата в постигших Россию бедах. Они всегда и везде от незнания Бога, от неправильного поклонения и служения Ему, от того, что люди слушают других людей, а не Самого Господа. Слово, Которым был создан мир, Которым «останавливали солнце» и «разрушали города» подменили словом человеческим, каковым является и человеческое же предание. Об этом говорил Сам Христос: «… вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого (Мк 7,8).

О таком «оставлении» с тревогой пишут и некоторые православные авторы: «Иконописи, песнопениям, аскетической литературе, акафистам и канонам уделяется куда больше внимания, чем Священному Писанию — центру и источнику христианской жизни, поскольку оно говорит о личности Христа… БИБЛИЯ оказывается в этом случае лишь фоном, а основное внимание направляется на Святых Отцов, Добротолюбие, Феофана Затворника, Игнатия Брянчанинова, иконы, пение. Учителем становится не Писание, а Предание» (Александр Борисов. Побелевшие нивы. М., 1994, с.53,54.). 

Говорить о равночестии Писания и предания, считают протестанты, признающие принцип SolaScriptura, «только Писание», недопустимо, это значит уравнивать Слово Божье и слово человеческое. Фактически же – ставить предание впереди Писания. Уже приходилось отмечать, что уравнивание Писания и предания неизбежно приводит к подчинению первого второму. В самом деле, отцы церкви, уважаемые богословы, церковные иерархи высказывались практически по всем стихам Библии, давали им свое толкование. И если мы признали предание «равночестным» Писанию, то их толкование уже нельзя обойти, нельзя игнорировать — его надо принимать. Считается, что отцы церкви разбирались в Писании куда лучше ныне живущих, и следовать надо только им. Так они стали между человеком и словом Божьим, загородили его от человека.

Лютер провозгласил нечто совершенно противоположное:   «Я не признаю никаких установленных правил истолкования Слова Божьего, поскольку для Слова Божьего, преподающего свободу во всех отношениях, нет уз (2 Тим 2,9)». Опору на творения отцов церкви он считал недостаточной: «Мы читаем только сочинения Отцов Церкви, ограничиваемся только ими и никогда глубоко не изучаем Писание. И этим мы уподобляемся тем, которые смотрят на придорожные вехи, но по дороге, тем не менее, не идут»   (Мартин Лютер. Избранные произведения. СПб., 1994, с.23, 110).

Вех этих много, часто они указывают в совершенно противоположных направлениях: в корпусе речений отцов церкви можно найти высказывания самого противоположного свойства. Они не образуют того единства, которое представляет собой Писание – последнее не противоречит себе, отцы же церкви сплошь и рядом противоречат друг другу. Уже по одному этому к ним надо относиться со здоровым скепсисом: в патристике есть немало ценного, но в ней же и немало ошибочного. У отцов церкви – а равно и в постановлениях соборов – можно найти не только ценные мысли, но и оправдание всякого рода пакостям (антисемитизму, например), опираясь на предание  можно защищать совершенно противоположные взгляды, в том числе и самые сомнительные. Труды отцов церкви и соборов не могут служить надежным богословским, нравственным и интеллектуальным ориентиром — слишком удобны (даже удобопревратны, если воспользоваться православным оборотом), и потому не надежны. Мерилом может быть – только и исключительно — Писание, которое, полагают протестанты, никак не может быть равночестным преданию: первое от Бога, второе – от людей. Пусть достойных, пусть иногда изрекавших несомненные истины, но все-таки всего лишь людей, а людское, человеческое, никак нельзя уравнивать с божественным.    Sola Scriptura, знаете ли.      

Иные православные мыслители совершенно открыто ставят предание впереди Слова Божия: «Всякое писание, — утверждал А.С. Хомяков, — которое церковь по наущению Духа Святого признает своим, есть Священное Писание» (цит. по: П.Н.Милюков. Очерки по истории русской культуры. М., 1994, Т. 2, ч.1, с.183), т.е. не Писание определяет какой быть церкви, а церковь определяет, каким быть Писанию. Или, как выразился один участник нашего «Форума»: «Вообще-то у баптистов ошибка в самом начале. Почему-то они думают, что Писание создает церковь, хотя, на самом деле, происходит как раз наоборот. По-моему, это очевидно».

Тут несколько неясно выражены субъектно-объектные отношения («Писание создает церковь» — непонятно, кто кого создает), но думается, понятно, что хочет сказать автор: куда Писанию до предания, до церкви. Несмотря на утвердительный пафос творца этой категорической сентенции, очевидно как раз обратное: не может нечто, имеющее смешанную богочеловеческую природу (церковь), создавать нечто, имеющее природу чисто божественную (Писание, Библию). Фактически это означает, что нечто сотворенное (церковь) ставится выше Творца – это нашло свое отражение в «Легенде о Великом Инквизиторе», Достоевского, которую некоторые мыслители применяют и к нашей исторической церкви.

«Врата ада» не одолеют только церковь как мистическое тело Христово, полноту которой знает лишь Сам Христос. А вот институция с уставами, адресами, телефонами, email’ами, штатом служителей и прочими атрибутами земных установлений очень даже может ошибаться и даже неизбежно ошибается. Наша история убедительно доказывает это.    Утверждать непогрешимость церкви здесь, на земле, ничем не лучше, чем утверждать непогрешимость одного человека, папы. Ничто, имеющее хоть что-то от человека, ничто, в чем есть человеческая природа, не может претендовать на безошибочность. 

 

baptist.org.ru

http://baptist.org.ru/articles/kafedra/88

Добавить комментарий