О христианской демократии как политическом движении России.




Круглый стол «Христианство и демократическая культура», стенограмма которого предлагается ниже вниманию читателей, — это только первое из обсуждений, которые планирует провести редакция «Континента», чтобы попытаться наметить и коллективно осмыслить возможные пути решения одной из самых, на наш взгляд, актуальных и острых проблем современной России. Это проблема возможностей и перспектив возникновения в нашей стране широкого общественно-политического движения того типа, которому­ во всем мире привычно соответствует термин «христианская демократия».

И. И. Виноградов

Мы рассчитывали вплотную подойти — и наметить хотя бы предварительные пути обсуждения — к той вполне реальной и прежде всего практически-политической проблеме, которая принадлежит, на наш взгляд, к числу наиболее острых и жизненно важных сегодня для России. Это вопрос о том, нужно ли, возможно ли и как возможно появление в нынешних российских условиях общественно-политического движения того типа, которому во всем мире соответствует понятие «христианская демократия». Мы же, в сущности, лишь в конце дискуссии и только приблизились к этой теме, отдав основное время скорее уяснению некоторых общих теоретиче­ских подходов к ней, чем ее актуальному жизненному содержанию.

Но, конечно, это было в какой-то мере даже и неизбежно — так ведь часто бывает при первом приступе к решению той или иной задачи, когда срабатывает психологический механизм, в чем-то сходный с эффектом брошенного в воду камня — камень падает, от него начинают расходиться круги, и глаз невольно устремляется прежде всего за ними, отвлекаясь от образующего их центра.

Поэтому утешимся, во-первых, тем, что сегодняшний разговор — это действительно всего лишь первая наша попытка подступиться к проблеме христианской демократии в России. Так что мы еще не раз вернемся к ней. И, значит, ничего еще не упущено.

Во-вторых же, — и это, пожалуй, главное, — никак нельзя ведь сказать, чтобы и те обширные круги сопредельных теоретических пространств, расходящихся вокруг этой проблемы, которые были опознаны и как-то осмотрены на нашем круглом столе, — чтобы они тоже не были очень важны и чтобы их не нужно было достаточно реально и отчетливо себе представлять. Хотя бы уже для того, чтобы не ошибиться в поисках верной дороги к их актуальному проблемному центру.

Поэтому я считаю состоявшийся разговор действительно очень полезным и нужным, пусть временами он, может быть, и был несколько перегружен излишней умозрительностью и эффектной, но очень особой богословской терминологической символикой. Тем не менее, мне кажется, нам удалось все-таки уяснить в ходе нашей дискуссии по крайней мере несколько очень важных вещей, необходимых для того, чтобы двигаться дальше.

Так, я считаю, был очень полезен всем нам уже тот холодный аналитический душ, который обрушил на нас своим шоковым вступительным сообщением К. Н. Костюк. Во всяком случае теперь, после столь компетентного экспертного заключения и обстоятельного его обсуждения, вряд возможны какие-либо иллюзии на счет того, как обстоит дело с проблемой демократии в нашем сегодняшнем православном богословском сознании.

В сущности — никак.

И это, конечно, очень печальная картина, трудно не согласиться в этом с А. И. Кырлежевым. Куда уж, в самом деле, печальнее, если демократия — это то, в чем все мы реально живем, та главная социально-политическая реальность, в которой обретается современный секулярный мир и в котором даже Россия пытается как-то расположиться, а для православного богословия, как выясняется, этой реальности просто не существует! Оно, оказывается, в упор ее все еще не видит, если не считать, как доложил нам отец Владимир Шмалий, каких-то отдельных и крайне немногочисленных отрывков, более или менее имеющих отношение к теме демократии, которые можно отыскать в наличном православном богословском наследии…

Правда, А. М. Верховский утешил нас тем соображением, что интеллектуальная, в том числе и богословская, деятельность всегда протекает в определенных исторических условиях и стимулируется реальным историческим запросом. Так что если сегодня в православном богословии проблема демократии отсутствует, то все дело в том, что пока что на это просто запроса нет. А будет запрос, сказал Александр Маркович, и богословы найдутся.

Что ж, это, конечно, тоже выход — набраться терпения и ждать. Ждать, когда те или иные богословы наши вдруг обнаружат, наконец, какой-то внятный им «запрос» на тему демократии. И, засучив рукава, примутся, как надеются А. М. Верховский и К. Н. Костюк, «совершенно православным образом» «переваривать» проблему демократии в русле традиционного богословского мышления. Или же, напротив (как Константин Николаевич тоже готов вполне это допустить), предпочтут положить на полочку весь свой привычный православный богословский инструментарий и начнут строить все заново — строить новые православные понятия, обратившись к понятию естественного закона, к констатации, что мир не есть чистое зло, к идее о том, что возможно не только вручение «власти от Бога» помазаннику Божию, но и распределение ее между свободными гражданами. И т. д. и т. п. …

Что ж, все это, повторяю, и прекрасно, и утешительно.

Но, во-первых, где гарантии, что какие-то замечательные наши православные богословы действительно услышат этот «запрос на современную, неархаичную политическую теорию», который, как надеется А. М. Верховский, тоже создадут-таки, наконец, те или другие люди, ассоциирующие себя с православием? Какие основания есть надеяться, что от каких-то людей запрос этот будет, наконец, услышан, если никак не получается внять ему от самой жизни — расслышать то, о чем каждодневно чуть ли не вопит всем нам в лицо сама живая российская реальность, в гуще которой мы обретаемся и воздухом которой дышим?

Да, конечно, — если такими людьми, «ассоциирующими себя с православием» и способными создать «запрос» на «проблему демократии», окажется церковное начальство, то тогда — да, тогда, понятно, надежда есть. Тогда, может быть, мы и в самом деле получим, наконец, солидное православное богословское осмысление демократии как политической проблемы современного христианства.

Но тут возникает тогда уже и другой вопрос — а сколько же нам придется ждать этого счастливого часа? Когда же столь необходимый, оказыва­ется, для пробуждения нашей православной богословской мысли «за­прос» на осмысление современной демократии (=современного секулярного мира) реально может поступить, наконец, от тех или других церковных людей, «ассоциирующих себя с православием»? Разумеется, можно только радоваться тому, что и в церковной среде, как тут многими признавалось, опре­деленные сдвиги уже происходят. И с миром священники все чаще начинают говорить на языке, этому миру понятном, и даже, как сказал о. Владимир Шмалий, «наблюдается некоторое возрождение богословской мысли». Так что, заметил он, «я не так пессимистичен». Но ведь и при столь воодушевляющем оптимизме о. Владимир не рискует тем не менее слишком уж благодушествовать! Оказывается, даже о первых толькоплодахтого дела, которое начато «Основами социальной концепции Русской Православной церкви», можно будет говорить, по его расчетам, не раньше чем лет через десять…

Нет, нет, — если бы дело было только в появлении самой по себе православной концепции демократии, то тогда можно было бы, вообще говоря, и подождать, Тут и десять лет — цена не столь уж высокая. И даже и двадцать, и тридцать, коль скоро речь идет о действительно фундаментальном и мас­штабном богословском православном осмыслении современности. Ведь на все те мучительные вопросы, которые так нещадно рвут сегодня в клочья наш привычный православный богословский менталитет, как только он сталкивается с проблемой демократии, — ведь на все эти мучительные вопросы мы тогда-то и получим, наконец, полные, окончательные и безукоризненно согласованные со всеми православными традициями четкие ответы!

И на вопрос о том, допустимо ли с православной точки зрения чтобы власть, которая всегда от Бога, осуществлялась не только через царя, но и дисперсно, через разделение ее между гражданами.

И на вопрос о том, возможно ли привести мир на литургию через демократию — то есть привести на литургию самое демократию.

И на вопрос, как может произойти такое освящение и воцерковление демократии.

И допустимо ли, с православной точки зрения, говорить о возможности в секулярном мире какой-то христианской(православной) политики.

И т. д. и т. п.

А в итоге — как следствие и практический вывод из всей этой стройной иерархии фундаментальных теоретических опор — мы, надо надеяться, получим, наконец, и вожделенный ответ на тот вопрос, на который никак не можем получить ответ от нашего православного богословия сегодня, — на вопрос о хотя бы принципиальной, теоретической возможности или невозможности, необходимости или ненужности в России общественно-политического движения, заслуживающего именоваться христианско-демо­кратическим. Вот возрадуемся-то мы тогда!..

Но, увы, — не я, не я увижу сей могучий поздний взлет церковной нашей мысли…

Дело, конечно, вовсе не во мне. Да и вообще не во всех нас. Что наши частные мгновенные существования, коль скоро речь идет о столь великом и всеобщем торжестве нашей православной богословской мысли!Но вот боюсь только, что к этому чудному мгновению отнюдь не кого-то из нас лишь одних уже не будет. Боюсь, как бы к этому времени дискутировать в России не только о христианской, но и вообще о какой-либо демократии и вообще не стало уже совсем бессмысленно. Не актуально.

А вот сегодня все-таки пока еще не бессмысленно. Хотя с каждым днем все сложнее.

Но ведь тем и актуальнее!

И потому я спрашиваю и себя, и всех нас — а не стоит ли, учитывая этот упрямый диктат живой нетерпеливой жизни, попытаться как-то иначе подступиться к осмыслению проблемы христианской демократии в России? Не стоит ли попытаться подойти к этой проблеме совсем с другого конца — не дожидаясь, пока наша специально на то уполномоченная православно-богословская Улита взглянет, наконец, со своего недосягаемого профессионального Олимпа на копошащийся вокруг нее где-то внизу греховный российский секулярный мир и тронется, наконец, потихоньку «переваривать» его «в православном контексте»?..

Простите мне мою настырность — ставя эти вопросы, я вполне отдаю себе отчет в том, что все дело вполне может быть просто в моем богословском непрофессионализме, даже невежестве. И все-таки почему-то мне кажется, что исследование вопроса о том, возможна или невозможна, нужна или не нужна христианская демократия в современной России, вовсе не так уж обязательно начинать непременно с доконстантиновских или постконстантиновских источников, с тех или иных отрывков у Святых отцов, живших во времена, когда вокруг ни о какой демократии и речи еще быть не могло…

Да и вообще — так ли уж напрямую ответ на этот вопрос связан с обязательным предварительным созданием всеобщей теории современной секулярной демократии в «православном контексте»? Не проще ли и не надежнее ли, отложив покамест на какой-то срок ожидание всеохватывающей теоретической дедукции, безусловно очень нужной, попробовать подойти к проблеме и простым индуктивно-опытным путем? То есть посмотреть на нее прежде всего из самой жизни, которая нас окружает? И, оттолкнувшись хотя бы уже от того реального психологического опыта, которые едва ли не все, собравшиеся за нашим круглым столом, почти наверняка имеют, попытаться не только сформулировать диктуемые этим опытом реальные вопросы, неразрывно связанные с проблемой христианской демо­кратии в России, но и как-то ответить на них?

Хотя бы в предварительном порядке.

К тому же ведь очень может быть, что для этого вовсе и не потребуется от нас таких уж гигантских интеллектуальных усилий, на которые потребны годы и десятилетия. Это пусть уж лучше наш богословский Олимп, если только он действительно существует, озаботится еще и тем, что примет, может быть, когда он дозреет, наконец, до проблемы, к своему окончательному рассмотрению и наши разработки. Пусть уже он тогда и судит, и рядит, и выносит задним числом итоговый вердикт. Может быть, вердикт этот окажется даже и не безнадежно еще опоздавшим. Главное — наше-то дело давно уже будет сделано!

Итак, — какой же опыт, позволяющий нам, на мой взгляд, это сделать, я имею в виду?

Да вот тот самый, который действительно знаком подавляющему большинству российских христиан. Тот, от которого даже на нашем круглом столе в какой-то мере ограждены, может быть, только два присутствовавших среди нас духовных лица. Все же остальные — тоже христиане (православного или католического вероисповедания), но пребывающие в статусе мирян, — ни в малейшей мере.

Вот взять хотя меня — обычного гражданина России и при этом православного христианина. Православного мирянина. Именно в этом духовно-нравственном статусе я живу в окружающем меня российском социуме. И как христианин не могу, естественно, не иметь какого-то взгляда на этот социум, какого-то своего, соответствующего, как мне кажется, моей христианской системе жизненных ценностей, суждения о нем, о его сегодняшнем состоянии.

Специально оговариваюсь — при этом я совершенно отстраняюсь сейчас от вопроса о том, как я вообще отношусь к демократии. То есть к демократии как к определенной политической модели организации человеческого общества — в сравнении, например, с какими-то другими. Для меня сейчас это просто та реальность, в которой я существую и которую я принимаю как данность, в условиях которой мне выпало жить и действовать. То есть, если угодно, просто как некий синоним современного секулярного мира. Во всяком случае — в его более или менее цивилизованном изводе. И прежде всего, понятно, — в его сегодняшнем российском варианте.

Так вот, когда я оглядываюсь, как когда-то Радищев, вокруг себя и вижу, как и чем дышит сегодня окружающий меня секулярный российский мир, как он построен по всем своим вертикалям и горизонталям сверху донизу, какие ценности в нем поощряются и насаждаются всей мощью телевизионных, радио и газетных спецопераций над сознанием и психикой населения и какое количество оглушенных и зомбированных всем этим людей все больше заползает в скверну пошлости, примитивного бытового гедонизма и духовной невменяемости, — когда я вижу все это, разве могу я не понимать и не чувствовать со всей силой постоянного, непрерывного и притом ничуть не миражного, а совершенно реального, живого, непосредственно-достоверного впечатления и ощущения, что я живу в больном, очень больном обществе? Как же не больном, если уже чуть ли не половина российских молоденьких девочек, жаждущих поскорее соскочить со школьной скамьи, не видят для себя лучшей доли, чем вознестись на вершину гламурной славы, как всеобщая их любимица и кумир Ксения Собчак, а половина из этой половины не видит уже ничего зазорного даже и в профессии проститутки? Как же не больное, когда нормой даже и публичного поведения в политике ли, в экономике ли, на арене ли частной жизни давно уже стало у нас прямое бесстыдство — бесстыдство откровенной продажности, хамского нуворишского куража и кутежа на глазах еле сводящей концы с концами едва ли не трети страны, а та все равно сходит с ума от какого-нибудь очередного зловещего шута в роли кандидата в ее фюреры? Как же не больное, если даже патентованные как будто бы интеллигенты, кумиры экрана и сцены, науки и искусства на глазах всей страны выстраиваются в длинную очередь, чтобы почтительно прогнуть спину перед властью, снисходительно разрешающей им в упор не видеть никаких, абсолютно никаких ее неправедных, вопиющих хотя бы к нравственному протесту деяний?

Ну и т. д. и т. п. — да что я буду перечислять то, что не только каждому участнику нашего круглого стола, но и за далекими его пределами тоже очень хорошо известно? И что же — разве может из-за всего этого не болеть у меня сердце? Ведь это же ближние мои, это же моя собственная, родная в человечестве национальная семья! А я ведь христианин, член христианской Церкви, главная задача которой в этом мире, если говорить предельно просто и обобщенно, — спасти как можно больше людей. Спасти их от духовной гибели в скверне, грехе, неправде, в зле и пошлости, в невменяемости и безлюбии, обратить их сердце к жажде очищения, к Богу, к Христу, к Его Церкви. То есть, выражаясь языком торжественных богословских символов, столь излюбленных на нашем круглом столе, привести их на литургию. И естественно, что мы — как христиане, убежденные в абсолютной истинности тех ценностей, которые заповедал нам Христос, как члены Церкви, которой сказано идти в мир и нести Слово Божие, — естественно, что мы тоже, пусть плохо и слабо, пусть спотыкаясь и ошибаясь, но тоже стараемся в меру наших сил делать для этого все, что можем. Стараемся и тем, чтобы, по крайней мере, хотя бы не была отвращающим в этом отношении примером наша собственная жизнь, которую видит не только Бог. И тем, как мы строим свои духовные и жизненные отношения с окружающими нас людьми. И тем, как ведем себя там, где мы работаем, и вообще всяким нашим делом и словом, тем более публичным, произнесенным в доверительной беседе или на лекции, на каком-то диспуте или просто за дружеским застольем. Словом, стараемся по возможности всегда помнить о том, каково призвание всякого христианина, а значит, и всякого члена Церкви, к которой мы принадлежим и миссионерская деятельность которой не может не составлять для нее едва ли не важнейшую сферу ее отношений с внешним миром.

Да, мы знаем, что такая работа Церковью, к которой мы принадлежим, непрерывно ведется. И ведется не только теми или иными сугубо личными инициативами и усилиями отдельных ее членов, но и организованно, планово, масштабно — ее священниками и общинами, ее издательскими и благотворительными институтами, ее школами и ее публичным пасторским словом. Короче, ею в целом как неким единым, мощным и сложно структурированным церковным организмом, его совокупной энергией. Спорить тут не приходится.

Но ведь трудно спорить и с тем, что пока что не очень заметно, чтобы работа эта производила в окружающем нас российском социуме какие-то рельефно видимые, крупные, социально значимые результаты. Никак нельзя сказать, чтобы наш российский секулярный мир все большими своими, не говорю уж — реками, а хотя бы ручьями и струйками, и все охотнее и чаще приходил на литургию, тянулся к Храму. Скорее мы наблюдаем тенденцию явно противоположную — российский секулярный наш мир все дальше отходит от Бога и Церкви в свою самозамкнутую и все более размытую, все более «либеральную» систему сугубо земных секуляряных ценностей. А в результате этого непрерывного и все более глубокого погружения его в амок повального экзистенциального гедонизма, нравственной расслабленности и даже прямого релятивизма, в мир самодостаточного житейского прагматизма все большее число людей оказывается духовно невосприимчивым и к Слову Божию, все более устойчивым и непроницаемым для Него в своей от Него отдельности и отгороженности…

И вот я спрашиваю себя — почему же так происходит?

Потому ли только, что слишком слаба миссионерская работа нашей Церкви? Что никак не удается ей пронять и пронзить этот все более отдаляющийся от нее мир современной секулярной России пламенным Апостольским Словом, опаляющим и очищающем огнем Господней Истины?

Да, во многом именно так оно и есть. Отрицать не приходится: здесь у нашей Церкви своих, и огромнейших, проблем — с избытком. Проблем настолько значимых, что, я думаю, она давно уже стоит перед необходимостью очень крутых и решительных перемен в самом построении своего миссионерского диалога с окружающим миром. Иначе, боюсь, с нее спросится много строже, чем с ангела Лаодикийской церкви, грозные слова по адресу которого когда-то донесло до нас «Откровение» апостола Иоанна…

Но ведь несомненно и другое. Несомненно, что степень большей или меньшей удаленности духовно-нравственного состояния того или иного современного секулярного социума от мира христианских ценностей и норм в огромнейшей степени зависит и от того, как именно устроен этот секуляр­ный социум. Или, чтобы быть ближе к нашей теме, — какова именно данная демократия. Какие именно и как реально работают в ней законы и механизмы власти. И как проявляют себя в ней институты гражданского общества.

В самом деле — разве они, эти современные наши секулярные социумы, между собою в этом отношении не разнятся? И порою очень даже значительно? Причем нередко даже и в пределах одного и того же как будто бы демократического формата, который всегда может предъявить миру в качестве своей фасадной вывески даже и самая, что называется, «суверенная» или еще какая-нибудь столь же сильно особая «демократия»? И разве не разнятся соответственно и те реалии их живой жизни, которые как раз и стимулируются, и поддерживаются, и утверждаются прежде всего именно характером действующих в каждом данном социуме правовых, политических, социально-экономических и гражданских механизмов его устройства?

Мы очень хорошо знаем, что разнятся и они — эти преобладающие в том или ином обществе, типовые для него представления о должном и недолжном, упрочившиеся в нем нравы и традиции, уровень политической вменяемости и культурной развитости его электоратного большинства, отношение его к институтам власти и т. п. Есть демократии, где при всех несовершенствах работы тех демократических механизмов, которые в них установлены, при всех искажениях и злоупотреблениях, какие всегда и неизбежно привносят с собою в любую область общественной жизни неистребимые и вездесущие людская корысть, злоба, глупость, эгоизм и алчность, все-таки механизмы эти устроены таким образом, а выработавшаяся в результате настойчивых и постоянных усилий гражданской воли общества практика его реальной жизни сложилась так, чтобы всячески противодействовать разрушительному действию этих неистовых человеческих страстей и энергий. И, напротив, — всячески содействовать тому, чтобы в обществе действительно осуществлялся диктат закона, соблюдались права человека, укреплялась социальная справедливость, росла солидарность всех слоев общества в оздоровлении нравственной атмосферы своей жизни, в упрочении таких социальных традиций и институтов, которые обеспечивали бы обществу возможность устойчивого и нравственно достойного развития.

А есть, как известно, и такие «демократии», где вся система их механизмов приспособлена к тому, чтобы прорвавшиеся к власти политиканы имели­ полную возможность внедрять в практику общественной жизни политтехнологии, позволяющие им посредством формальных демократических инстру­ментов безнаказанно манипулировать своим «электоратом». Где в общественно-государственной жизни очень скоро начинают господствовать поэтому тотальная ложь и демагогия, а существующие законы и практика их применения не только не мешают, но лишь способствуют упрочению в обществе правового произвола, процветанию коррупции и все большему разрастанию социальных разрывов, достигающих катастрофических для общества размеров. Где, с одной стороны, под прямым идеологическим напором властвующей социальной касты, а с другой — усилиями оборзевших от погони за рейтингами и барышом производителей так называемой массовой культуры, не стесняемых никакими общественными ограничениями, все беззастенчивее начинают эксплуатироваться самые низменные инстинкты и запросы толпы и где в массовое сознание общества, в его нравственное состояние, в мир его общественно-политических, духовных и культурных представлений и ценностей все масштабнее, упорнее и целенаправленнее начинают внедряться поэтому самые пошлые, уродливые и разрушительные для него идео­логемы и ценностные ориентиры, способные обеспечить социуму лишь все большую нравственную, социальную и политическую деградацию…

Разумеется, между этими крайними полюсами в секулярных мирах современных демократий существует множество самых разнообразных и разноуровневых переходных ступеней и состояний. Но ведь речь не об этом. А лишь о том, что и полюса эти, и все огромное разнообразие существующих между ними в современном мире градаций — все это, повторяю, порождается и детерминируется, несомненно, прежде всего характером именно собственно секулярного же их устройства. То есть того их устройства, выбор, установление или изменение которого в современных обществах демократического толка, хотя бы формального, в огромной степени вершится именно в секулярном же пространстве общественной жизни, и именно секулярными же инструментами. Прежде всего — инструментами выборов.

Другими словами, это то пространство общественной жизни, которое, фигурально выражаясь, всецело подлежит в современных секулярных социумах ведомству политики.

Это пространство борьбы политических партий за власть в представительных законодательных и исполнительных органах современной демо­кратии, на завоевание которой любая партия в любом современном секулярном обществе, продолжающем хотя бы формально оставаться в рамках демократического формата, может рассчитывать только в том случае, если ее программа убедит страну и будет принята ею как наиболее желательная. Именно здесь, на этом поле, прежде всего и в конечном счете решается сегодня, какой будет та или иная страна, какая в ней будет жизнь. А значит — и как далека или близка окажется она всем строем своей жизни к нормам и ценностям христианства.

И вот, зная и сознавая все это и применяя все это к России, разве можем мы, христиане, пренебрегать тем, что это пространство политики, столь важное для ее судеб, полностью открыто и для нас, православных христиан (равно как и для католиков или протестантов). Этого не скажешь, правда, о православных священниках, участие которых в политической жизни страны резко ограничено с некоторых пор самой Русской православной церковью (возможность быть членами политических партий, выдвигаться в качестве кандидатов на выборы в органы государственной власти и т. д.). Но мы, миряне, ничем, повторяю, в этой политической сфере нашей жизни, в реализации наших гражданских прав, со стороны самой Церкви не стеснены. Мы имеем полную возможность свободно реализовывать эти права — участвовать в выборах, голосовать за ту или иную партию, самим быть членами практически любой партии, если политика и программа ее представляется нам способствующей хотя бы частичному утверждению в жизни общества исповедуемых нами христианских ценностей (есть, как известно, христиане, которые поддерживают даже коммунистов, и никто им в этом не препятствует).

Мало того, мы не просто, как все граждане страны, в политической жизни страны имеем право участвовать. В отличие от всех остальных, имеющих полное право и не пользоватьсяне имеем. И не имеем именно потому, что мы — христиане и нет для нас ни одной сферы жизни, личной ли, общественной, в которой нам приходится так или иначе осуществляться, где мы не были бы обязаны всегда помнить о главном призвании христианина — и всю свою собственную жизнь, и всю ту окружающую нас жизнь, в которой мы в любой данный момент так или иначе участвуем и выражаем себя, стремиться в меру своих сил как можно полнее преображать и приближать к христианскому идеалу. Эту обязанность — быть христианами всегда и во всем — с нас никто и никогда снять не может. И именно поэтому — и именно в этом смысле — Вл. Соловьев и ввел когда-то свое знаменитое понятие христианской политики как своего рода категориче­ского императива для всякого христианина, всегда обязанного действовать «для реализации христианских начал в собирательной жизни человечества, для преобразования в духе высшей правды всех наших общественных форм и отношений»«политических и социальных». своими гражданскими правами, мы, православные миряне, такого права как раз — в том числе

Так вот: зная все это, сознавая и понимая эту христианскую свою обязанность и ответственность, имеем ли право мы, православные христиане-миряне, не спрашивать себя со всем пристрастием и всей жесткой требовательностью честной самопроверки: какие же именно возможности открывает перед нами пространство политической жизни страны, к каким реальным действиям обязывает оно нас как христиан? Только ли к тому, чтобы пытаться воздействовать на духовно-нравственное состояние окружающего нас социума через то или иное участие в деятельности имеющихся на нашей нынешней политической сцене партий, отдавая наш голос на выборах или даже становясь членами той из них, программа которой кажется нам способной больше других приблизить реальное состояние общества хоть к какому-то соответствию христианским ценностям?

Но, простите, а не обязаны ли мы — именно как христиане — озаботиться прежде всего тем, чтобы создать и свое собственное общественно-политическое движение, предложив обществу нашу собственную программу его жизнеустройства? Такую программу, которая вполне могла бы быть принята именно секулярной нашей Россией, но которая с нашей христианской точки зрения могла бы, будь она принята, в наибольшей степени способствовать ее нравственно-духовному выздоровлению, ее приближению к христианским нормам жизни человеческого общежития?

Вот тот главный вопрос нашего секулярно-общественного самоосуществления, который, мне кажется, просто не может не беспокоить нас острее всего! Вопрос, на который мы просто не можем не чувствовать себя обязанными непременно ответить — перед лицом своей совести и своего христианского призвания.

Но ведь это и есть то главное и предельно актуальное содержание проблемы христианской демократии в России, с которым мы прежде всего и должны, очевидно, иметь дело, которое как раз и должно, вероятно, требовать нашего первоочередного осознания и осмысления.

Да, знаю — мне вполне могут сказать: а какой смысл задаваться этим или еще каким-нибудь из того же ряда вопросом, если создание партий по религиозному принципу у нас в России просто-напросто запрещено законом? И не бессмысленно ли ставить телегу впереди лошади? Не разумнее ли сначала добиться отмены этого явно дискриминационного по отношению к верующим закона, в цивилизованном демократическом мире не имеющего аналогов, а уж потом заботиться о создании того или иного движения, способного выступить на выборах в российский парламент со своей предвыборной программой — назовем ли мы ее христианско-демократической или как-нибудь иначе?

Но простите. Я вовсе не собираюсь ставить телегу впереди лошади. Я просто хочу отдавать себе ясный предварительный отчет в том, может ли эта телега быть нагружена так и тем, ради чего действительно стоило бы запрягать в нее лошадь, которая повезет нас на борьбу за отмену этого нелепого закона. Бороться вообще, ради принципа, а если получится, оказаться вдруг с пустыми руками?.. Согласитесь — по нашему времени это, пожалуй, слишком все-таки большая роскошь. Все-таки сначала нужно ясно понять, можем ли мы предложить России то, в чем можем быть уверены, что это ей действительно нужно и действительно может быть принято ею.

Вот почему я думаю, что теперь, после того как мы с вами более или менее разобрались с тем, какие же должны быть разработаны, наконец, общетеоретические богословские подходы к проблеме христианской демократии в России, нам, мне кажется, очень даже стоит заняться и ее актуально-практическим содержанием. Мы, мне кажется, просто обязаны это сделать. Пусть для начала хотя бы в порядке всего лишь некоторого общего предварительного обозначения ее основных, принципиальных контуров. И я даже думаю, что мы вполне могли бы приступить к этому уже на следующем нашем круглом столе — тем более что все его участники охотно выразили как будто бы желание продолжить наши дискуссии. Поэтому я даже рискну сформулировать некоторые вопросы, которые, на мой взгляд, могут помочь такому обсуждению — наметить его возможную смысловую интригу, проблемно его структурировать.

Могу ли я надеяться, что, получив их, участники нашего стола найдут время для того, чтобы хотя и очень коротко, в сугубо тезисном формате, но все же набросать и прислать в редакцию страничку-две своих ответов? Ведь тогда мы сможем напечатать их вместе со стенограммой нашей первой встречи и с этим моим заключительным предложением — с тем, чтобы по выходе номера каждый имел возможность ознакомиться хотя бы в общих чертах со взглядами и позициями всех остальных. Со своей стороны, я тоже намерен представить на этот счет свои соображения. И даже в достаточно развернутом виде, поскольку именно этой теме я давно уже обещал отдать следующий выпуск моего «Дневника редактора», который я собираюсь подготовить к 135-му (мартовскому) номеру. Таким образом, ко второй нашей встрече за круглым столом, которую мы сможем провести после выхода 135-го номера (где, в частности, я постараюсь достаточно четко и конкретно определиться и по отношению к тем тезисным ответам на мои вопросы, которые будут получены редакцией), у нас будет довольно материала для дальнейшего — обстоятельного и содержательного — обсуждения. Так что в очередном 136-м (июньском) номере редакция сумеет, вероятно, познакомить с результатами этого обсуждения и читателей журнала.

Итак, если все эти планы не беспочвенны и вполне осуществимы, то вот те вопросы, на которые, мне кажется, нам прежде всего и предстоит ответить, чтобы разобраться, наконец, в том, насколько актуальна и важна для России проблема создания в ней действенного общественно-политического движения христианско-демократического типа

Собственно, главный и первый вопрос — только один, и я не раз уже его формулировал. Но сейчас, считая, что именно с общего ответа на него и стоит начать, я позволю себе впрямую адресовать его уже и вам. Как вы считаете: можем ли мы, христиане, предложить нашей современной секулярной России такую модель ее жизнеустройства, которая, с одной стороны, действительно могла бы быть в принципе вполне принята ею именно как секулярная модель ее жизни и развитии, а с другой — в наибольшей из всех реально возможных для секулярных моделей степени и наиболее адекватно была бы ориентирована на упрочение в обществе именно христианских норм и ценностей человеческого общежития? То есть была бы способна, в случае ее одобрения и принятия обществом, стимулировать изменение его реального образа жизни именно в направлении ко все большему приближению его к этим нормам, постепенно делая его тем самым более способным и к восприятию Слова Божия.

Понятно, что ответ на этот вопрос вполне может быть — и даже, наверное, должен быть — прежде всего самым общим, выражающим самую суть вашей позиции — ДА или НЕТ.

Но если НЕТ, то все же хотелось бы знать — почему.

А если ДА, то хотелось бы получить ваши ответы и на следующие вопросы, это ДА раскрывающие:

1. Какие стержневые ориентиры и принципы могли бы и должны были бы, на ваш взгляд, определять содержание основных разделов такой программы — организации экономической жизни страны, построения механизмов власти, избирательной системы, правового поля, социальной, нацио­нальной и религиозной политики, правового положения гражданских институтов, организации нравственного и культурного пространства жизни страны, совершенно необходимых и совершенно недопустимых здесь свобод, стимулов и ограничений?

2. Естественно предположить, что многие из пунктов такой программы могут оказаться, вероятно, близки (вплоть даже, может быть, до совпадения) к соответствующим разделам в программах каких-то других демократических (и даже, вполне вероятно, не только демократических) партий. Считаете ли вы, что программа христианской демократии имеет все основания и должна отличаться тем не менее от программ всех других партий именно по существу, принципиально, а не просто по наименованию? Как вы можете (и можете ли) обозначить эти принципиальные отличия?

(Задаю этот вопрос, учитывая, что А. М. Верховский и А. В. Юдин уже обращали на нашем круглом столе внимание на то, что на Западе у некоторых партий название «христианско-демократическая» нередко сохраняется только по традиции, тогда как по содержанию их программ они ничем, в сущности, не отличаются от обычных партий социал-демократического или даже социалистического типа.)

3. Какие вы видите (и видите ли) реальные основания для того, чтобы считать, что такая программа в принципе вполне может быть принята большинством населения секулярной России? Что может позволить нам надеяться на это?

4. При каких условиях и какими методами может быть, в случае отмены упоминавшегося закона, создано в России действительно реальное — действенное, широкое и авторитетное в обществе — христианско-демократическое движение? Действительно ли мы можем рассчитывать на это только в том случае, если произойдет постепенное объединение тех конкретных христианских организаций, движений и институтов социального, просветительского, благотворительного и т. п. плана, которые реально работают сегодня в стране? Или даже при явно обозначившемся в России кризисе партийного движения можно все-таки рассчитывать, что рождение такого движения вполне возможно и путем прямого политического усилия?

5. Как вы считаете: какие причины привели к тому, что появившиеся в конце 80-х — начале 90-х годов инициативы по созданию в России христианско-демократического движения не увенчались успехом? Имели ли эти причины принципиальный и необратимый характер или были связаны с конкретными особенностями исторического времени и тех организационных методов и усилий, которые были тогда для этого задействованы?

(Задаю эти последние два вопроса, учитывая тоже высказывавшиеся уже на этот счет на нашем круглом столе разного рода соображения и сомнения.)­

 

Ответы на вопросы И. И. Виноградова

Ответ А. Кырлежева

Ответ на первый и главный вопрос — не просто «нет». Я просто не вижу оснований даже для постановки такого вопроса; по крайней мере, для такой постановки, которая предложена.

Постараюсь объяснить.

Прежде всего следует помнить, что нет никакого христианства в чистом виде (а следовательно, и христиан, как таковых). Есть только конкретные «христианства», которые в каждый момент истории нагружены своей собственной историей — как христианской (церковной), так и социальной (то есть тем контекстом, в котором это «христианство» существовало в истории). Но этого мало: «мы, христиане» в каждом историческом «моменто-месте» — разные, во многом не согласные друг с другом и по «христиан­ским», а тем более по политическим и всяким иным вопросам. «Мы, христиане» в России 2007 года — это одна из таких конкретных ситуаций.

Далее. Непонятно, что такое «христианские нормы и ценности» — применительно к социально-политической сфере. Чтобы было понятно, всякий раз их нужно обозначать, перечислять. Ибо существует много разных наборов «христианских норм и ценностей».

Например, ранее христианство, как известно, не выступало против рабства, хотя считается, что оно способствовало его отмене. Но возьмем Россию: лишь спустя девять столетий после принятия ею христианства в России было отменено рабство. То есть «русская христианская совесть» не считала «христианской ценностью» самое простое право человека — право не быть вещью другого человека.

Иначе говоря, поскольку нет «христианства» вообще, нет и не может быть никаких вообще «христианских» политических моделей и даже самых общих принципов. «Христианская политика» — совершенно разная в разных предлагаемых обстоятельствах истории. Ни из каких «христианских начал» и «в духе высшей правды» (вопреки Вл. Соловьеву) она не выводится. И т. н. «христианская демократия» — только один из эпизодов, один из вариантов «христианской политики» (в конкретных исторических условиях). Столетиями «христианской нормой» была монархия, и на Западе, и на Востоке.

Теперь про сочетание секулярного и христианского.

«Христианская демократия» предполагает некое сочетание секулярного и христианского, которое возникло в новоевропейском контексте, где само секулярное родилось внутри христианского (например, политическая теология Гоббса). В российской культурно-религиозной традиции секулярное не имеет внутренней связи с христианским, но только внешнюю: постепенно секуляризующееся (из прагматических соображений) государство, частью которого является церковь (со времени т. н. петровской модернизации). Поэтому представить себе секулярную модель, способствующую утверж­дению христианских ценностей, у нас пока просто невозможно: это в голове у людей не укладывается (кроме, наверное, участников нашего круглого стола да еще пары сотен осведомленных).

Но и на Западе эти две составляющие уже радикально разошлись. В западных демократиях политическое христианское — это консервативное, которое составляет лишь полюс политического спектра, на другом конце которого — либеральное, уже мало имеющее общего с христианским (если христианским не считать «христианский феминизм», «христианский гомосексуализм», «христианскую эвтаназию» и проч.).

Христианство большинства «нас, христиан» в России 2007 года является не столько консервативным полюсом в соревновательной демократиче­ской политсистеме, сколько оппозицией соревновательной политсистеме, как таковой. Такое «христианство» по необходимости признает секулярное, но только как прагматическое и никоим образом не как системообразующее. Если не все православные чают восстановления православного царства, то подавляющее большинство рассматривает секулярность как «мир сей», совершенно внешний и чуждый Церкви как пространству священного.­

А обращаться к обществу в целом с политической программой христианского толка, минуя религиозное (православное) меньшинство, бессмысленно, потому что всё, что секулярное большинство знает о христианстве, оно знает от православных и по поводу православных и их традиции. Все иное — это «чуждые сектанты».

Именно поэтому и провалился проект «российской христианской демократии» 1990-х.

В современной России «христианство» (=русское православие) и «демократия» (то есть западная либеральная демократия, принципы которой принимаются тамошними христианскими демократами) — это антиподы.

В то же время это «русское христианство» вполне может оправдать либеральную демократию (и найти в ней место), коль скоро в будущем России придется вернуться к тому, чтобы все-таки пытаться реализовывать в жизни либеральную демократию (хотя бы из тех же прагматических соображений). Потому что само «русское христианство» всегда ситуативно самоопределяется в предлагаемых политических обстоятельства, не имея своего смыслового политического проекта (если не считать проекты «политического православия», предлагаемые отдельными группами, по определению маргинальными — уже потому, что они «предлагают церкви политику»).

Исходя из сказанного, обсуждать имеет смысл, например, такие вопросы:

w     О каких «христианских нормах и ценностях» идет речь, когда предлагается их утверждать в секулярном обществе посредством политики?

w     Как религиозное (православно-христианское) сосуществует с секулярным в сознании российских граждан?

w     Что в идеологии и опыте западной «христианской демократии» имеет если не универсальное, то, по крайней мере, общехристианское и общеевропейское значение и потому в принципе может быть воспринято в российском контексте?

Только после обсуждения этих и связанных с ними вопросов можно придумать некую политическую программу христианского толка для России. Действительно, ее можно придумать и предложить, но это будет чистый волюнтаризм, чистый интеллектуализм, чистый проектизм.

Хотя такие «чистые -измы» иногда и бывают в истории началом перемен…

Поэтому — антиномически — на поставленный главный вопрос можно ответить и «да».

 

Ответ К. Костюка

Христианско-демократическая политическая платформа возможна и необходима. Она легко найдет свои формы и требования — демократиче­ское волеизъявление, разделение властей, гражданское общество, — если будут четко сформулированы христианские принципы политики. Совесть, божественное достоинство человека, правда, общественное благо. При достаточном инвестировании сил и средств такая платформа может развиться в христианскую общественную доктрину, которая в центр поставит задачи и ценности христианина в современном обществе.

Все это может быть сформулировано стройно, ясно, доказательно. И это крайне необходимо стране. Но применительно к сегодняшней России считаю возникновение христианско-демократического движения/партии невозможным, а шанс для его создания — исчерпанным. Не может быть такого движения в стране, где церковь чужда и не разделяет демократические ценности, а население, в особенности православное, не имеет потребности в демократии. Христианские партии уже отыграли на политической сцене, и очень неубедительно, даже не оставив после себя следа. У них не было ни социальной базы, ни теоретической подготовки. Христианская демократия возможна как течение в недрах основной консервативно-либеральной партии власти, дружественной к церкви. Это будет формула демократии, приспособленная для церкви. Но это будет специфическая «русская» «православная» демократия, одна из версий специальной российской «суверенной» демократии. Можно предвидеть, как иерархи церкви будут славословить на ее основе демократических лидеров, благоволящих к церкви. Такая христианская демократия нам не нужна.

Но в России возможно развитие христианско-демократической традиции на другой основе — как продолжение великой линии свободной русской христианской мысли. Это будет публицистика, не более — но публицистика, способная поднимать высокие вопросы, блестяще их дискутировать и держать в интеллектуальном тонусе демократическую общественность. Журнал­ «Континент», на мой взгляд, уже принадлежит этой традиции и держит путь именно в этом — искреннем и правдивом — направлении. Эта линия эксклюзивная, не массовая. Но в ее недрах демократическая православная мысль будет чувствовать себя как рыба в воде и иметь блестящие перспективы.

Ответ А. Верховского

Мой ответ — скорее, «нет». И вот почему.

Проблема с созданием какой бы то ни было партии идеологического типа не только и не столько в упомянутом законе: можно называться движением и выполнять все функции политической партии, кроме электоральной. А христианско-демократическая партия в современной России может быть только такова. Партия, настроенная «всего лишь» на небольшие изменения в имеющейся действительности, каковыми являются, например, сегодняшние британские консерваторы и лейбористы, в сегодняшней России просто не имеет смысла: эти функции выполняют не партии, а группировки бюрократии. Партия же, воодушевленная определенным идеалом, ведомая неким организованным комплексом социальных идей, каковы бы эти идеи ни были, может быть ориентирована только на оппозиционную практику сегодня и выработку курса на стратегические изменения в достаточно отдаленном будущем, когда такие изменения станут политически возможны.

С таких позиций выступают сегодня в России либералы, этно-националисты, коммунисты и т. д. Все они имеют некоторые основания для жесткой оппозиционности и готовые проекты будущего. Те же граждане, для кого христианское самоощущение первично, во-первых, не имеют и тени такого общего проекта (если исключить маргинальные группы, а среди остальных — совершенно неоформленные мечты о воцерковлении власти и общества), а во-вторых, что важнее, не хотели бы быть «просто оппозицией», для них важна конструктивность повседневной деятельности. Социально активным «христианам по преимуществу» сложновато создавать партию на будущее, «на вырост».

Для христианина социальная деятельность, в том числе политическая, — это диакония. Гораздо естественнее развивать диаконию в формах благотворительности или образовательных проектов. Следующий шаг политизации может породить, скорее всего, движения за локальные интересы или движения правозащитного толка. При существующем режиме такие движения будут не слишком-то успешными, но хоть какие-то результаты их деятельности будут, а без результатов какая же диакония. Поэтому, убедившись в том, насколько велико сопротивление властей всякой независимой от них деятельности, в которой есть хотя бы некоторый привкус политики, христианин скорее всего пойдет одним из трех путей: или остановится на том, что есть, или продолжит политизацию, но в рамках не христианского движения, или попробует сочетать то и другое в разных структурах. Уже сейчас есть примеры этих моделей поведения.

Партию нельзя выдумать (то есть можно, конечно, но получится партия масштаба Чуева или партия революционеров-заговорщиков), она может только вырастать из реального движения, в котором развивается потребность в политическом самовыражении. Если бы широкое движение диаконии уже существовало, оно не имело бы сегодня и в близком будущем шансов на политическое самовыражение, но ведь и движения такого пока почти нет.

Сегодня, в ситуации отнюдь не демократической, не время создавать политические партии. Мирянам и клирикам, руководству Церкви (или, точнее, церквей) есть чем заниматься на общественном поприще. Скажем, «православные правозащитники», коли уж есть такие, должны бы заниматься не защитой групповых интересов православных и церкви как корпорации, а обычной правозащитной деятельностью, публично мотивируя ее своими религиозными убеждениями. Это очень пошло бы на пользу и жертвам произвола, и Церкви, и самосознанию активной христианской общественности. Собственно, сочетание реальной деятельности в миру с практикой ее интерпретации как христианской — это и есть то, что можно сделать сегодня и завтра для христианского (в той или иной степени) политиче­ского движения послезавтра.

 

Континент

http://magazines.russ.ru/continent/2007/134/kr11.html

Добавить комментарий