Популярный вариант идентичности




"Экономические стратегии"

— Давайте поговорим о будущем. Каким Вы себе представляете 2020 г., который стал сегодня неким стратегическим ориентиром? Какой будет Москва и какой будет страна в 2020 г.?

— Вообще, у нас о будущем говорят мало, его скорее боятся, чем страстно желают. Во второй половине 1980-х гг. люди думали, что хуже быть уже не может, и надеялись на лучшее будущее. Но потом выяснилось, что хуже вполне даже может быть! В результате мы научились ценить то, чем располагаем сейчас, а от будущего ожидать не рая на земле, а скорее подвоха, проблем и неприятностей. Конечно, это в первую очередь касается переживших этот перелом среднего и старшего поколений, у молодежи иной подход к жизни — ее социализация происходит уже в постсоветскую эпоху, и ей просто пока не с чем сравнивать, социальный опыт у нее недостаточен для сравнения. Те же, кому пришлось менять, ломать свой уклад жизни, получили крайне болезненную травму. Многие не преодолели, не изжили ее последствия до сих пор. И поэтому они, зачастую неосознанно, стремятся воссоздать себе привычные условия существования, воспроизвести дореформенный опыт хотя бы в отдельных его элементах.

Те амбициозные программы, которые в последнее время генерирует наша политическая элита, находят слабый отклик у этих людей, их вообще трудно мобилизовать на что-либо. Они хотят просто обеспечить себе определенный уровень жизни — и все, причем притязания у них не слишком высокие, мало отличающиеся от советских. Потенциала для качественного развития в этой среде, по сути, нет, речь для них идет только о восстановительном росте. Среди них очень мало карьеристов. Ориентация на карьеру более распространена в молодежной среде, но и здесь она не является доминирующей. Даже молодые хотят только достичь определенного уровня, амбиции же в дефиците. Такие настроения диссонируют с прорывными планами государства, зато подпитываются общим улучшением экономической конъюнктуры, снижением безработицы, растущим дефицитом рабочей силы. Общество не хочет амбициозных программ, не готово жертвовать чем-то существенным ради страны и ее будущего, они сосредоточены на собственных интересах и темах. «Верхний план» в их сознании почти отсутствует, нет и идеологических запросов. Торжествуют частные интересы, потребительские ценности, социальный консерватизм.

— Значит, для российского общества характерна узость интересов, инертность?

— Люди российские, в отличие от людей советских, интересуются не событиями в мире, а собой, своей семьей, максимум — населенным пунктом, где они живут. Все остальное существует для них в телевизоре, в новостях, и эта информация недолго удерживается в оперативной памяти — посудачил на кухне и забыл. И чем старше человек, чем он более вписан в нашу социально-экономическую систему, тем более это для него характерно. Повышенную отзывчивость к темам, выходящим за привычный круг, демонстрируют самые молодые и самые старые. Если пользоваться нашей стандартной пятичленкой, то это группа от 18 и до 24 лет и старше 59. Т.е. люди с минимальным социальным опытом, с одной стороны, и с минимум социальных ресурсов — с другой. А экономически активное население в расцвете сил, на которых, по идее, и рассчитаны амбициозные планы, ими не интересуются и не особенно в них верят.

— Получается, что так же думает и элита, ведь это люди далеко за 40?

— Элита — специфическое социальное образование, у нее существенно больше ресурсов и шире горизонты планирования. Представителям элиты есть куда отступать, у них обычно и за границей имеется собственность, и счета в банках, да и связей столько, что всегда есть уверенность в завтрашнем дне. Это вроде бы дает возможность думать и действовать, исходя из более высоких и стратегических побуждений, но привычки так мыслить и так действовать еще нет. Глобализация мозгов уже совершилась, риски у элиты захеджированы, привязка к стране и ее будущему весьма ограниченны.

А подавляющее большинство россиян большую часть времени работает, чтобы выжить. На самореализацию и все остальное времени и сил остается очень мало. Они привыкли решать краткосрочные задачи, прониклись цинизмом и неверием в то, что говорится с высоких трибун, склонны рассчитывать только на себя. И как результат — слабо ассоциируют на практике свою судьбу с судьбой страны.

Проблема в том, что и элита, и более широкие слои не верят в собственную недееспособность и не ощущают собственной ответственности за страну.

— Вы упомянули о невысоких притязаниях россиян в смысле качества жизни. Что конкретно имеется в виду?

— Машина, квартира, дача — это максимум притязаний. В последнее время добавилось хорошее образование для детей. Но представления о хорошем образовании бывают разные. Для кого-то это означает поступить в областной технический вуз, а для кого-то — в Москву пробиться. И лишь небольшая часть стремится не просто в Москву, а в лучшие вузы — в МГУ, МГИМО или за рубеж, допустим в Гарвард. А что такое в представлении среднего россиянина хорошие жилищные условия? Это панельный дом. Главное, чтобы в квартире жила одна семья. Максимум, чтобы на каждого члена семьи приходилось по одной комнате. Говорить о том, что люди хотят жить в экологически благоприятных условиях, в светлых домах, за городом или в благоустроенных пригородах американского типа, не приходится. Планка общественных запросов, как видим, предельно умеренна, но экономический механизм страны пока выстроен так, что даже эти невеликие претензии может удовлетворить лишь крайне ограниченное число россиян. И если с машинами в последнее время стало получше, то с квартирами — тенденция прямо противоположная. Казалось бы, это проблема номер один! Мы провели опрос, и оказалось, что больше половины опрошенных по всей стране удовлетворены своим жильем. Хотя это жилье с точки зрения современных стандартов не выдерживает никакой критики. А респонденты удовлетворены!

— Не сказываются ли здесь какие то религиозные мотивы, например, склонность к самоограничению?

— Сегодня я бы не назвал Россию по-настоящему религиозной страной. Даже и обряды религии соблюдает абсолютное меньшинство. Россияне могут декларировать свою причастность к православию, но на деле не склонны следовать даже десяти заповедям. Есть масса примеров столкновения религиозной доктрины и массовых настроений. Например, Церковь против гражданских браков, а люди — за. Поэтому я бы не переоценивал роль религиозных традиций. Паровой каток коммунизма прошелся по нашей стране очень основательно, за ним осталась по преимуществу выжженная земля, на которой мало что способно уродиться.

— Есть ли сегодня риск распада России?

— Согласно опросам ВЦИОМ, порядка 17% отвечают на этот вопрос утвердительно и 60% отрицают подобную возможность. И в 2004 г., по мнению россиян, риск распада был невелик.

— Но элита должна всегда точно чувствовать и смотреть дальше, а иначе что это за элита?

— У нее больше информации, больше ресурсов, а следовательно, должно быть больше ответственности. Если мы не будем каждый день помнить о риске распада, то он вполне может реализоваться. Конечно, такой риск распада сохраняется, но не в силу сильных сепаратистских настроений, как это было в 1990-е гг. Он скорее приобрел экономический характер. Например, жители Дальнего Востока страшно боятся, что их территория превратится в японскую или китайскую колонию, но, с другой стороны, они настолько слабо связаны экономически с Россией, что вынуждены развивать отношения с соседними странами. Как они будут существовать без дешевого японского импорта и без экспорта морепродуктов в Японию? Как сельское хозяйство Дальнего Востока обойдется без китайских работников? С другой стороны все мы знаем о целой серии амбициозных проектов, и прежде всего инфраструктурных, которые Россия пытается там реализовать. Это и нефтепроводы, и железные дороги, и уголь Тувы, и нефть Ванкора и Сахалина. Если они не останутся на бумаге, то в ближайшие 4–5 лет шансы на усиление интеграционных процессов существенно повысятся.

— А Вы можете оценить, скажем, стратегические моменты в мышлении элиты? Для чего ей нужны были нацпроекты? Только ли для того, чтобы пригасить социальное недовольство или есть какая-то более значимая и далеко идущая цель?

— Далеко идущая цель, безусловно, есть — не проиграть в конкуренции за человеческий капитал. Сегодня могущество государства измеряется уже не только количеством стратегических бомбардировщиков или ракетных крейсеров, но и качеством мозгов, квалификацией рабочей силы, привлекательностью страны для людей вне зависимости от их национальности и социального происхождения. Очевидно, что наша страна продолжает служить источником лучших мозгов для Запада, и не только для Запада, но и для Кореи, и для Китая. А в России пока не удается создать условия для комфортной работы этих мозгов. Например, как не было, так и нет национальной инновационной системы: государство говорит компаниям — внедряйте! Но никто этим заниматься не хочет. Они и так проживут, у них есть рента, все у них хорошо и без внедрения. Велика угроза потерять оставшиеся научные и инженерные школы, а новые создавать мы разучились. Конечно, это не может не беспокоить тех, кто сегодня стоит у руля государства.

— Какова ситуация с идентичностью в нашей стране? Что показывают опросы ВЦИОМ?

— Все последние годы идет распад советской идентичности, и параллельно складывается российская идентичность. Гражданин России — это наиболее популярный вариант идентичности. Его появлению способствовала волна патриотизма, гордости за страну, которая имела место в начале 2000-х гг. Сейчас она отчасти сошла на нет, и это хорошо, потому что от урапатриотов пользы мало. Посмотрите на корейцев, у них имеется стереотип, что корейское должно быть лучшим, по крайней мере, лучше, чем китайское и желательно лучше, чем японское.

— У них есть соревновательный дух, у нас же ничего подобного нет. А что может взбодрить нацию?

— История показывает, что сил нам всегда придавала внешняя угроза, в ответ на которую мы готовы были жертвовать досугом и даже жизнью, для того чтобы догнать и перегнать или выстоять, сохраниться.

— Эта идея стала активно эксплуатироваться.

— Эксплуатироваться-то она стала, но толку пока мало. Я уже говорил, что люди замкнуты на своих проблемах и им нет дела до страны. Только четверть опрошенных на словах готовы пожертвовать чем-то серьезным ради своей страны.

— Но это немало.

— Может быть, для Люксембурга это даже много, но для России — очень мало. Мы всегда были сильны артельным духом, готовностью делать общее дело, не слишком задумываясь о частной выгоде. Жить не примитивом, а более высоким духовным планом, пусть даже не умея выразить это красивыми словами. Именно за это русских всегда любили свои и чужие, за это их отличали. Мне кажется, именно этими качествами современный наш национальный характер до крайности обделен.

ВЦИОМ

http://wciom.ru/arkhiv/tematicheskii-arkhiv/item/single/10402.html?no_cache=1&cHash=1f18f295a8

Добавить комментарий