Природа




Клайв Стейплз Льюис

(Размышления о псалмах)

 

 

     Отношение псалмопевцев  к природе определяют два фактора. Первый есть у

всех древних авторов; второй был в их времена предельно редок.

     1. Псалмопевцы принадлежат к крестьянскому народу.  Для нас само  слово

"еврей" связано с деньгами, торговлей, ростовщичеством. Но это восходит лишь

к Средним  векам, когда евреи не имели  права владеть землей. Какие бы черты

ни выработали в них века таких занятий, у их ветхозаветных предков черт этих

не было. Они возделывали землю.  Даже  царь, отнимающий виноградник у своего

подданного, больше похож на злого помещика, чем на  царя. Все были связаны с

землей;  каждый чувствовал свою прямую зависимость от почвы и  погоды. Точно

так же жили очень долго и греки,  и римляне. Тем самым,  тогда не могло быть

"любви  к природе"    чувства  горожанина,  выбравшегося  за  город. Когда

городов мало  и сами  они  малы, люди не  сознают,  что есть некая "сельская

жизнь". "Природа" —  это просто мир, как вода для рыбы. Конечно, любоваться

природой  они  могут, но  в это естественно  входит  польза. Гомер  любуется

пейзажем,  но  описывает  он хорошую  землю,  обилие воды, тучные  пастбища,

крепкий лес. Поскольку, в отличие от евреев, он — из народа мореплавателей,

упоминает он и удобную гавань. Псалмопевцы,  поэты лирические,  не описывают

пейзажей.  Зато они несравненно передают ощущение  погоды; они видят ее, как

видит крестьянин, и наслаждаются ею,  как,  наверное, наслаждаются растения.

"Ты посещаешь землю, и  утоляешь жажду ее, обильно обогащаешь ее… Напояешь

борозды   ее,   уравниваешь  глыбы  ее,  размягчаешь   ее   каплями   дождя,

благословляешь  произрастения ее…  И  холмы препоясываются  радостию. Луга

одеваются  стадами,   и  долины   покрываются  хлебом;  восклицают  и  поют"

(64:10-14). А в псалме 103 прямо сказано: "Насыщаются древа Господа".

     2. Все мы знаем, что евреи верили в единого  Бога, сотворившего небо  и

землю. Природа и Бог были  для них отделены друг от друга: Он ее  создал, Он

повелевал, она повиновалась. Это мы знаем. Но не всегда понимаем, что это, в

сущности, значит.

     Во-первых, для нас это  прописная истина. Мы  принимаем ее как должное.

Наверное,  многие из нас думают, что во всех религиях  есть  четкая доктрина

творения и  каждая может ответить на вопрос: "Кто создал мир?" На самом деле

доктрина эта исключительна,  если  не  единственна; когда  же  отдаленное ее

подобие  встречается  у язычников, оно  не  имеет  религиозного значения, во

всяком случае, религия  стоит не на нем. Оно  там, где  религия переходит во

что-то  вроде  сказки. В  одном египетском  мифе  бог  Атон —  по-видимому,

гермафродит — вышел из воды, зачал и сам  родил еще двух богов, и тогда уже

"все началось";  в другом    целое скопище богов вышло  из богини  Нун. По

вавилонскому мифу, до сотворения земли и неба существо  по имени Апсу и жена

его Тиамат произвели Лахму и Лахаму, а те, в свою очередь, — Аншар и Китар,

которые были  больше  своих  родителей,  так  что  получается  что-то  вроде

эволюции. В скандинавском мифе вначале есть огонь и лед, юг и север, и среди

всего этого  возникает великан, который  вынашивает под мышкой сына и  дочь.

Когда начинается греческая мифология, уже есть и небо, и земля.

     Я  пишу  об этом не для того,  чтобы посмеяться над топорностью  мифов.

Смеяться  тут не над чем.  Все говорят о таких вещах топорно, даже ребенок и

мистик. Я  хочу показать,  что нигде  здесь нет и намека на сотворение мира.

Что-то  возникает  из  чего-то,  и  все.  Даже  если бы  это  было  правдой,

повествовала  бы  она  об очень  ранних  событиях, но  не  о  начале.  Когда

поднимается  занавес,  пьеса  уже идет.  Вы скажете,  эти мифы  отвечают  на

вопрос,  как  она началась. Отвечают,  но в каком  смысле? Когда  опоздавший

зритель  обратится к вам, вы можете сказать  ему: "Сперва  были  три ведьмы,

потом  король разговаривал с  раненым солдатом…"  Но он  мог иметь  в виду

другое:  "Откуда эта пьеса взялась?  Может быть,  актеры  импровизируют? Или

кто-то есть еще, не на сцене, и он ее выдумал?"

     Конечно, у Платона можно найти  теологию  творения в иудео-христианском

смысле — Вселенная, существующая в пространстве и  времени, творится  волей

совершенного,  вневременного,  ничем не обусловленного Бога,  превосходящего

то, что Он творит.  Но Платон стоит особняком, он — религиозный гений (хотя

помог ему, несомненно, Просвещающий всех).

     Нетрудно  понять,  как важна  в  религиозном  смысле такая  особенность

иудейской доктрины.  Но  мы не  всегда понимаем, как  важна  она для  нашего

мироощущения и воображения.

     Бог сотворил природу, значит,  они и связаны, и отделены друг от друга.

Творец  и  творение    не  одно  и то  же.  Поэтому  доктрина  творения  в

определенном смысле лишает природу божественности.  Теперь  мы не чувствуем,

как  трудно к этому прийти и этому следовать. Наверное, нам поможет  отрывок

из  Книги Иова:  "Смотря  на  солнце, как  оно сияет,  и  на  луну, как  она

величественно шествует, прельстился ли я в тайне сердца моего, и целовали ли

уста мои руку  мою? Это также было бы преступление…, потому что я  отрекся

бы  тогда  от  Бога  Всевышнего"   (31:26-28).  Речь  идет  не   о  страшных

богах-демонах:  отдать дань  поклонения  луне или солнцу очень  естественно,

вполне невинно. Должно  быть, иногда так и бывало, и Творец  небесных светил

принимал  это  как   должное.  Однако  автор  Книги  Иова  ощущает  это  как

преступление,  для  него  это  — соблазн; и  ни  один европеец уже тысячу с

лишним лет такого соблазна не знает.

     Но эта  же доктрина,  лишая природу божественности, делает ее символом,

знаком, проявлением Бога.  Вспомним два отрывка,  которые я уже цитировал. В

18  псалме  всевидящее  и  всеочищающее  солнце      образ  всевидящего  и

всеочищающего Закона.  В  35 псалме говорится так: "Господи! Милость Твоя до

небес, истина Твоя  до облаков! Правда Твоя — как горы Божий, и судьбы Твои

— бездна великая!" (6-7). Именно  потому, что горы, облака  и бездна  — не

боги,  они могут  стать образами Бога.  Что  даст, если Аполлона сравнить  с

солнцем или Нептуна с морской бездной? Но сравнение Закона с  солнцем, судеб

— с бездной дает очень много.

     Природа полна таких образов, все в ней связано с Богом. Свет  — одежда

Божия, небеса — Его  шатер  (103:2), гром —  Его голос  (28:3-5),  мрак — покров (17:12),

горы дымятся, когда Он к ним прикасается (103:32). Мир полон

Его  посланников.  Он шествует  на  крыльях ветра,  восседает  на  херувимах

(17:11), и огонь    Его  служитель  (103:3-4). Казалось бы,  все это очень

близко к язычеству.  Тор и Зевс говорили голосом грома, Гермес и Ирида  были

посланцами богов. Но  совсем не одно и то же — слышим мы в громе голос Бога

или  голос бога. У  богов есть начало, у многих из  них есть родители, и  мы

нередко  знаем, где они сами родились; бытие  дано им, как нам. Они, как мы,

— твари,  создания,  только  сильнее  нас и красивее.  Они  — актеры, а не

авторы космического действа. Платон это понимал. Бог у него  создает богов и

хранит  от  смерти;  бессмертие  не  присуще  им,  а  тоже  дано. "Боги"  не

множественное от "Бог", кто-то сказал,  что у слова "Бог" нет множественного

числа. Тем самым, голос  бога, в сущности  говоря,  не потусторонен. Если вы

примете бога за  посланца,  то есть за  ангела, вы  пойдете дальше.  Природа

лишится богов, но исполнится Бога, ибо станет Его вестницей.

     Но вера в сотворение  мира дает не  только это: благодаря ей  мы  можем

воспринимать природу не  как данность, а  как достижение. Иногда псалмопевцы

радуются самой ее прочности. Господь  придал  Своим творениям  присущую  Ему

определенность — они  крепки,  устойчивы, на них  можно  положиться,  "все  дела Его

верны… ибо  Он сказал, — и сделалось; Он повелел, — и явилось" (32:4-9).

Он  поставил "горы силою Своею"  (64:7), "поставил землю на твердых основах"

(103:5).  "Поставил  их  на  веки и  веки; дал  устав,  который  не прейдет"

(148:6). Посмотрите, как в 135 псалме поэт переходит от сотворения природы к

освобождению Израиля  из  Египта: и  то  и другое — хорошая работа, великая

победа.

     Такое  восприятие  приводит  к  поистине  удивительным  вещам.  Мы  уже

говорили,  что евреи,  как  почти  все древние,  были крестьянами  и  видели

природу глазами садовника или фермера. Их  радовала трава для скота,  зелень

на  пользу человека, вино,  которое  веселит  сердце, и  елей,  от  которого

блистает лицо (103:14-15;  именно  такое  лицо  сравнивал Гомер с  очищенной

луковкой). Но этим  евреи не  ограничивались. Они благодарили Бога и  за то,

что  человеку пользы  не приносит.  В  прекрасном псалме, посвященном именно

природе, мы читаем не  только о скоте,  зелени, вине или хлебе. Тут и "дикие

ослы  утоляют жажду"  (103:11), и  "ели жилище  аисту" (103:17), а "каменные

утесы    убежище  зайцам" (103:18;  по-видимому, это  не зайцы,  а  особые

животные, вроде сурка), и даже львы (103:21), более того — киты ("левиафан"

стиха 26), которые играют в море.

     Конечно, это совсем не похоже на нашу "любовь к животным". Нам нетрудно

любить животных,  нам не приходилось голодными и  усталыми работать вместе с

ними, а опасных зверей у нас давно  нет. (Упаси вас Господь подумать, что  я

пренебрежительно  отзываюсь  о любви к  животным. Я просто хочу сказать, что

для  тех,  кто  знает  только комнатных животных, это  не  такая  уж  ценная

добродетель.  Очень  плохо,  если такой любви у вас  нет, но  если она есть,

хвалить себя не  за что.  Хвалить  надо  не нас, а  замученного  пастуха или

возчика, который  все  равно  ее не  утратил.)  То,  что  испытывали  евреи,

поражает  и силой, и беспристрастием. В скандинавских мифах чудища враждебны

не  только  людям,  но и богам. В  античных  мифах боги  посылают их,  чтобы

наказать или истребить неугодных. Нигде нет  такого  ясного  и  объективного

взгляда: вот лев и кит, вот человек. Мне кажется, это происходит оттого, что

иудеи  знали  Бога,  сотворившего   и  держащего  всякую  тварь.  Про  львов

говорится, что они "просят у Бога пищу себе" (103:21), и все существа, как и

мы, люди, "ожидают", чтобы Бог "дал им пищу их в свое время" (103:27).  Хотя

ворон  был  для евреев  нечистой птицей, Бог  дает пищу  и  "птенцам ворона,

взывающих  к Нему" (146:9).  Потому они и нравятся псалмопевцу: все  мы — и

львы, и аист, и ворон, и кит — на Божьем довольствии, и упоминание о каждом

из нас умножает Ему хвалу.

     Мою  догадку  подтверждает  интересное свидетельство. Я сказал,  что  у

язычников нет  такого восприятия природы;  на самом же  деле  в  одной очень

древней поэме оно есть. Она вообще очень похожа на 103 псалом. Но в том-то и

суть, что автор ее — не политеист. Она восхваляет не богов, а единого Бога,

сотворившего  все сущее.  Языческая  словесность  предвосхитила мироощущение

словесности   иудейской,   но   лишь  в  том  случае,  когда   и  богословие

предвосхитило, в определенном смысле, богословие ветхозаветное. Другого мы и

ждать не могли.

     Речь идет о египетском  "Гимне солнцу"  (XIV в.  до  Р.Х.). Создал  его

Аменхотеп  IV, называвший себя  Эхнатоном. Многие  читатели знают о нем.  Он

совершил  религиозный  переворот,  порвал с политеизмом отцов и всеми силами

пытался привить  Египту  монотеизм. Наверное, жрецам он казался чем-то вроде

нашего Генриха VIII, разорившего монастыри. Монотеизм его был  чист и высок.

Он даже не считал  богом само солнце,  оно было  лишь  образом,  проявлением

Бога. Это — поразительное прозрение, быть может, более поразительное, чем у

Платона, и  не менее противопоставленное  обычному язычеству.  Но ничего  из

этого не вышло. Религия Эхнатона умерла вместе с ним.

     А  может  быть, из этого вышел иудаизм. Нет ничего  невероятного в том,

что идеи Эхнатона входили в египетскую "премудрость", которой учился Моисей.

Все,  что было в этих идеях истинного,  исходит, как всякая истина, от Бога.

Господь  мог  использовать  и  это  орудие,  являя Себя Моисею.  Но  никаких

свидетельств об этом не осталось. Да мы и не знаем, достоин ли Эхнатон стать

таким орудием. Мы  не знаем, каким  он был. Для одного ученого он — "первая

личность  в  истории", для  другого  — безумец,  маньяк,  а может  быть,  и

слабоумный. Даже если он был возлюблен и благословен Богом, идеи его  такими

не  были.  Хорошо ли, плохо ли это семя, упало оно  на  каменистые места.  А

может, оно и впрямь плохо.  Нам, нынешним людям, кажется, что такой чистый и

строгий монотеизм лучше тех начатков иудейской веры, где Ягве предстает чуть

ли не богом огня. Но мы, наверное, не правы. Если мы призваны узнать не Бога

философов и  ученых, а  конкретного  Бога  (куда конкретнее  нас!), Которого

можно  любить, бояться, призывать, лучше начать  смиренней, ближе к дому, со

святилища, с празднества, с драгоценной памяти о  Божьих  судах,  обещаниях,

милостях. Быть может, в такую раннюю пору вера в Бога далекого, безличного и

безразличного, как  солнечный диск, не принесет плодов. Если нам надо прийти

к  яслям Вифлеема, холму  Голгофы и пустой могиле, лучше начать с обрезания,

пути  через  пустыню,  ковчега и храма.  "Высшее не стоит без  низшего",  не

стоит, упадет или  взлетит и  затеряется в  бесконечности. Тесные  врата  не

только узки,  но и низки. Надо  наклониться и стать  как дети, чтобы войти в

них.

     Поэтому  не  будем  опрометчиво  решать,  что  монотеизм  Эхнатона  был

прообразом иудаизма  и,  если бы только жрецы  и народ  его приняли, Господь

явил  бы Себя через египетских пророков. Но  сейчас нам важно другое: что ни

говори, общее в этих религиях есть, и  потому в гимне  Эхнатона есть общее с

псалмами. Как и автор 138 псалма, фараон  славит Бога за то, что Он создавал

зародыш во  чреве матери, "был нянькой нашей в утробе".  Он славит Бога и за

то, что Он учит цыпленка, как разбить скорлупу и вылупиться из яйца,  пища и

чирикая во всю свою  силу. В стихе о  том,  что Бог сотворил землю по Своему

желанию, он предвосхищает  Новый Завет — "и все  по Твоей воле существует и

сотворено" (Откр. 4:11). Но есть и разница — львы для него не наши собратья

в Боге.  Он  пишет  о них иначе,  примерно так:  "Когда ты скроешься, мир во

тьме, как бы мертвый. Выходят  львы, и жалят  всех аспиды". В едином ряду со

смертью  и змеями львы эти — наши враги. Так  и кажется, что  сама ночь  — наш

враг, неподвластный Богу, а это близко к  дуализму.  Да, разница есть, но

есть  и  сходство,  а  сейчас нам  важно  именно  оно.  У  Эхнатона,  как  у

псалмопевцев, определенное мировосприятие, выраженное в поэзии,  обусловлено

определенным  представлением о  Боге.  Но во  всю  свою силу и то  и  другое

развилось у иудеев. (Можем ли мы  расстаться с этой темой, не  помолившись о

том,  чтобы древний царь, каким бы безумным и одержимым он ни был, давно уже

радовался истине, которую так несовершенно предвидел?).

 

http://lib.ru/LEWISCL/psalmy.txt

 

Добавить комментарий