АНТИХРИСТИАНСКИЙ ЛАНДШАФТ ПОСТМОДЕРНА




Три этапа эволюции модернизма

Бачинин В.А., доктор социологических наук

 

Понятие постмодерна вторично: оно производно от слова модерн и не может быть адекватно понято без отчетливого представления о том, что такое модерн. Многие считают, что модерн (модернизм) в качестве культурного стиля существует уже полтора столетия — с середины XIX в. до начала XXI в. Если придерживаться этой хронологии, что получается, что за это время модерн прошел через три естественные возрастные стадии — юность, зрелость и старость. Каждый из периодов занял в среднем полвека. У каждой из его ступеней обнаружились свои особенности и даже появилось собственное название:

 

1) ранний модерн или протомодерн,

 

2) собственно модерн или зрелый модерн,

 

3) поздний модерн или постмодерн.

 

Этим трем фазам соответствуют три социально-исторических ступени. Эпоха протомодерна совпала с последней ступенью перехода западного мира от традиционного общества к обществу индустриальному.

 

Зрелый модерн был одновременно периодом развертывания и реализации всех положительных и отрицательных возможностей индустриального общества.

 

Поздний модерн, или постмодерн, хронологически совпал с временем перехода к постиндустриальному, информационному обществу.

 

Данная хронология не является единственной и общепризнанной. Возможны и другие хронологические рамки модернизма, имеющие укрупненные масштабы. Так, есть основания предполагать, что каждому из трех периодов эпохи модерна следует отвести по целому столетию: протомодерну — XIX век, зрелому модерну — ХХ век, постмодерну — XXI столетие. Подобный взгляд действительно возможен. Существуют исследования, в которых утверждается, что точкой отсчета истории модерна (протомодерна) является 1789 год — время начала Великой Французской революции. С равным успехом можно утверждать, что модерн вошел в полную силу и превратился из раннего в зрелый с началом первой мировой войны, то есть с 1914 года. И, наконец, для начала эпохи постмодерна тоже имеется свое знаковое события. История здесь постаралась и предложила дату поистине всемирного масштаба — террористический авиатаран двух нью-йоркских небоскребов в сентябре 2001 г. Таким образом, действительно получается, что протомодерну достался весь XIX век, а зрелому — почти весь ХХ-й.

 

Как бы то ни было, но в любом случае современные люди могут с уверенностью утверждать, что они живут в эпоху постмодерна.

 

Суть модерна — апостасия

 

Существуют ученые, историки, социологи, культурологи, философы, которые считают, что о модерне можно говорить уже в тех случаях, когда речь заходит о Ренессансе и Реформации. Если брать весь западный мир в целом, то невозможно не заметить, что, начиная с эпохи Возрождения, ареал духовного пространства, занимаемого христианской культурой, стал неуклонно уменьшаться. Этот процесс напоминал то, что происходило с бальзаковской шагреневой кожей. Роль, которую христианские ценности, нормы и смыслы играли в жизни западной цивилизации, становилась все более скромной. За пять веков, отделяющих нас от Ренессанса, христианская культура превратилась из господствующей культуры фактически в субкультуру. В XIX — XX вв. ее оттеснение на периферию духовного пространства приняло угрожающий темп и заставило многих говорить о пришествии постхристианской эпохи.

 

Те метаморфозы, которые человеческий дух переживал на протяжении всей эпохи модерна, весьма серьезны. Суть их заключалась в отходе западного, а вслед за ним и российского культурного сознания, от традиций классического христианства. В этой динамике апостасии (богоотступничества) произошел распад целостного универсума норм, ценностей и смыслов, некогда составлявших основание классической культуры. Одновременно из разрозненных остаточных форм традиционного культурного космоса возникали множества новых причудливых комбинаций. Это происходило повсеместно, во всех сферах культуры — в гуманитарных науках, философии, литературе, изобразительном искусстве.

 

Поначалу, на этапе раннего модерна, еще не наблюдалось окончательного разрыва с эпохой классики. Творческие идеи и принципы великой культурно-исторической триады <Афины — Рим — Иерусалим> еще не были вычеркнуты из культурной памяти модернистски ориентированного сознания. Вместе с тем, многое уже начало изменяться как в самом духе времени, так и в умонастроениях художников и мыслителей. Прежние нормативно-ценностные константы стали утрачивать свою императивность, а культурное сознание становилось все более раскованным. Универсум высших смыслов, осененных авторитетом классических христианских традиций, медленно распадался. Художники утрачивали доверие к нему, а заодно и к окружающей их реальности. Ценностные ориентиры культурного сознания стали перемещаться из сферы серьезного мироотношения и соответствующих ему творческих установок в игровую сферу, где творческая свобода становилась практически беспредельной.

 

С позиций христианского сознания эпоха модернизма — последний акт великой исторической мистерии, завершающая фаза раскола между Богом и человеком. Раскол этот обнаружил свою разрушительную силу, когда человек вообразил, что Бог <мертв>. Именно тогда личное и государственное безбожие стали почти повсеместно превращаться в нормы социальной жизни.

 

Модернизм предстал как эстетика соблазна, оправдывающая бесчисленные повторения одного и того же экзистенциального эксперимента: философы, художники, писатели, поэты стали воображать, каким может быть мир без Бога и без Христа. Модернистское художественно-эстетическое сознание погрузилось в производство артефактов — книг, картин, спектаклей и т. п., — в которых растиражированы герои, живущие так, как будто Иисус Христос никогда не существовал, и не было почти двух тысячелетий истории христианской цивилизации.

 

Незаметно для себя человек оказался жертвой собственного разыгравшегося эстетического и метафизического воображения. Презревшее священные запреты, оно двинулось по пути вседозволенности. Для модернистского сознания стали привычными акты метафизического террора и эстетического вандализма. Они совершались на протяжении жизни нескольких поколений философов и художников и, прежде всего, тех из них, кто не желал соглашаться с тем, что Бог онтологически бессмертен и неуязвим, что Он в принципе не может умереть. В конечном счете, единственное, что удавалось каждому из субъектов модернистского сознания в отдельности, — это <убить> Бога внутри своего культурного мира, погрузить этот мир в состояние сиротства и беспросветной тьмы.

 

Если в эпоху классики человек сознавал себя благоразумным субъектом, последовательно восходящим по ступеням исторического прогресса, то в постклассическом духовном пространстве он стал ощущать себя существом, выпавшим из некогда прочных, классических нормативно-ценностных структур и оставшимся беззащитным перед одолевающими его <бесами> саморазрушения, безумия и вседозволенности.

 

Исследования, проведенные в США русским социологом-эмигрантом П. А. Сорокиным в 1930-1940-е гг., были пронизаны глубоким ощущением бедственности того состояния, в которое завел мировую цивилизацию процесс секуляризации. Ученый писал об устрашающих социальных последствий высвобождения <темных сил> человеческой природы. Он исследовал механизмы воздействий общественных катаклизмов, войн, революций, голода, эпидемий на социальные институты, мораль, культуру, поведение и верования людей. Его тезис о том, что <слепые поводыри ослепшего стада> ввергают миллионы людей в бедственное состояние, прямо указывал на главный результат динамики секуляризации — повсеместное пренебрежение сакральными ценностными и нормативными ориентирами, на утрату многими людьми представлений о важности трансцендентных абсолютов. Субцивилизации Запада и России, отпрянув от Христа и христианства, оказались заложниками <слепых поводырей>.

 

Постмодернизм и его пять лиц

 

Постмодернизм нельзя понимать как качественно новую культурную парадигму, кардинально отличающуюся от модернизма. Чтобы быть таковой, он должен был бы оставить позади все модернистские смысловые, ценностные и нормативные клише. Но он этого не сделал. Его сохраняющаяся зависимость от модернизма и вместе с тем относительная свобода от его миросозерцательных стереотипов позволяет квалифицировать постмодерн как культурную субпарадигму.

 

В стремительном вхождении понятия постмодернизма в лексикон современной интеллигенции просматривается морально-психологическая усталость последней от обстановки безбрежного нигилизма, оголтелой вседозволенности и расхристанности модернистской культуры и желание поскорее <забросить за хребет> все это. Обнаружилась ностальгия по духовному наследию классического прошлого. Для представителей большинства национальных культур, философских и художественных направлений стало актуальным понимание собственной идентичности через осознание своей укорененности в духовном опыте прошлого и готовность черпать материал из этой кладовой. Но при этом обнаружилась, что постмодернистское сознание не может разорвать ту прочную связь, которая соединяет его с миром модерна и его стереотипами. Оно не желает заботиться ни о смысловых соответствиях, ни о гармонических пропорциях своих построений. Поэтому оно продолжало производить многочисленные философские штудии и художественно-эстетические опусы, в которых замутненные смыслы нередко граничили с бредом и безумием.

 

Для культуры, пребывающей в подчинении у новообразующейся субпарадигмы постмодерна характерны следующие черты и свойства:

 

1) она не имеет тяготения к обретению устойчивых, ясно выраженных стилевых признаков, как не имеют его растекшееся чернильное пятно или бесформенная туманность;

 

2) вектор культуротворческих устремлений устремляется вновь, как это уже было в эпоху классики, прочь от хаоса, навстречу порядку. Однако, теперь, на излете эпохи модерна, культурное сознание пришло к отчетливому пониманию продуктивности и эвристичности хаоса. На этой волне стала успешно набирать силу новая научная дисциплина синергетика, а в метафизической сфере широко распространился особый стиль философствования в виде склонности к манипуляциям <обломками> смысловых, ценностных, нормативных структур. Одновременно стала популярной практика извлечений из этих игр разных по своей значимости познавательных и эстетических эффектов;

 

3) обнаруживается тенденция движения от капризной мозаичности и беспринципной коллажности к симфонизму. Культурный мир — это уже не хаос, но пока еще и не космос, а нечто среднее между ними с явно выраженной динамикой возрождения порядка, некогда разрушенного модернизмом;

 

4) философско-эстетическое сознание, пока еще пребывающее в плену симпатий к смысловым неопределенностям (ризомам) и лабиринтам, обнаруживает установку на поиск новых форм системности.

 

Эпоха постмодерна выступает как время становления нового типа порядка, не похожего на порядок классического типа, некогда разрушенный модерном. Культурное сознание пребывает в состоянии перехода от былых противопоставлений принципов порядка и хаоса к примирению этих двух начал в содержании третьего — хаосмоса. Соединение моделей хаоса и космоса делает символом культуры постмодерна лабиринт.

 

Реальное пространство постмодернизма оказалось гораздо шире тех сугубо культурологических границ постфрейдистского и постструктуралистского характера, которыми его пытались огородить Ж. Деррида, Ж.- Ф. Лиотар, Ж. Лакан, Ж. Бодрийяр и другие европейские <отцы> постмодерна. Когда во второй половине ХХ в. нигилистический задор модернизма стал иссякать, и он как будто пресытился свободой от культурных традиций, канонов и религиозно-нравственных норм, то внутри него начались некие мутации. Обнаружилось несколько основных тенденций в динамике культурных изменений, характеризующих духовное пространство постмодерна в свете его соотношений с христианством:

 

1) сохраняющееся брутальное богоборчество, остающееся в русле демонодицеи (<оправдания демонов>);

 

2) академический и бытовой секуляризм с демонстративно-индифферентным отношением к христианским ценностям;

 

3) маргинализм в формах духовной неприкаянности, растерянности и <культурной шизофрении>;

 

4) неоязычество;

 

5) новое богоискательство.

 

Весь этот спектр позиций вместе с сопутствующей им апологией плюрализма и полипарадигмальности, свидетельствуют не о духовном благополучии, а о кризисном состоянии общества эпохи постмодерна. Наличие множества конкурирующих между собой, но в равной мере малопродуктивных мировоззрений, отсутствие взаимного доверия между представителями альтернативных объяснительных моделей являются серьезными препятствиями на пути к общественному согласию по многим острым вопросам современной жизни.

 

Указанные пять ликов постмодерна, демонический, секулярный, <культуро-шизофренический>, неоязыческий и богоискательский, придают ему чрезвычайную пестроту, противоречивость и неустойчивость. Первые четыре направления сохраняют свои связи с модернизмом как таковым, не обнаруживают готовности перешагнуть через него и хотя бы в какой-то мере возвыситься над его стереотипами. Они лишь усугубляют его кризис, с предельной отчетливостью прорисовывая траекторию его нисхождения. И только пятое направление свидетельствует о попытках культурного сознания повернуться, хотя бы в пол-оборота, в ту сторону, где, по его мнению, должен пребывать Бог. Таким образом, модернизм пришел за свою историю к самоотрицанию: начавшийся с протомодернистского отрицания теоцентризма, он завершается постмодернистским кризисом секуляризма.

 

Рецидивы богоборчества и опыты демонизации постмодернистского мышления

 

Ряд постмодернистских концептов носят саморазоблачительный характер, не оставляя никаких сомнений относительно их антихристианской природы. Это относится, например, к понятию <бесовской текстуры>, введенному в тезаурус постмодернизма французским культурологом-лингвистом Роланом Бартом (1915 — 1980). По мнению Барта, большинство современных текстов не подчиняются требованиям строгой структурности, а напоминают образчики неких локальных микро-хаосов. При этом исследователь ссылается на исходное латинское значение слова <текст>, которое буквально означает <переплетение нитей>. Он указывает на то, что в тексте переплетаются между собой разные смысловые и ценностные линии и возникает нечто особое, далекое от истинного порядка и внутренней гармоничности.

 

Согласно Барту, суть постмодернистского текста раскрывается благодаря известному месту из Евангелия от Марка. Когда Иисус обратился к духу нечистому с требованием назвать свое имя, тот ответил: <Легион имя мне, потому что нас много> (Мк. 5, 9). В данном случае сама эта попытка одного из <отцов постмодернизма> применить подобную метафору к тексту, как ключевой культурной форме, является красноречивым свидетельством демонизации секулярного постмодернистского мышления.

 

Многие из тех, кого считают корифеями постмодернизма, — это не более, чем поздние модернисты, которым удалось на закате модерна <раскрутить> несколько амбициозных проектов. Таков, к примеру, французский философ и психолог Жиль Делёз (1926 — 1995), для которого Бог и душа — это фикции, поскольку человек не располагает опытом, подтверждающим их существование. Современная философская мысль имеет право прилагать к человеку всю полноту тех признаков и свойств, которые ранее приписывались Богу. В результате теология трансформировалась в антропологию.

 

В глазах Делеза наиболее важны не понятия Бога, порядка и рациональности, а категории беспорядка, безумия и интеллектуального номадизма, т. е. спонтанного блуждания ищущей мысли. Абсолютно свободная, эта <номадическая> мысль движется <без руля и без ветрил>. Она не видит маяка, не ориентируется по звездам, а кочует от предмета к предмету, никем и ничем не сдерживаемая и сама не ведающая того, что ей надобно.

 

Если на небосклоне классической мысли всегда присутствовал Бог, служивший для нее главным ориентиром, то номадическое, кочующее мышление не регулируется никаким высшим центром, а растекается по миру, ни к чему не привязываясь и вбирая любой опыт, попадающийся ему на пути, независимо от того, положительный он или негативный. Оно ведет себя как безумец или малое дитя, готовое не только взять в руки, но и положить себе в рот что угодно, даже если это невообразимая мерзость, к которой нормальный, здравомыслящий человек не в состоянии прикоснуться.

 

<Отцы постмодернизма> утверждают, что суть их мышления составляет свободное конструирование смыслов. Их не смущает то, что в результате этих усилий чаще всего возникают многочисленные химеры, несущие в себе дух тьмы и хаоса. Когда Делез называл себя <лекарем цивилизации>, то самое большое, на что его хватало, — это создание <клинических картограмм>, свидетельствующих о разнообразных заболеваниях современного мира. При этом он откровенно признавался, что его усилиям не подвластны не только мир и социум, но и логика его собственной мысли. Сравнивая ее с порывами ветра, которые толкают в спину, он часто, думая, что находится в порту, обнаруживал, что уже давно несется по открытому морю <без руля и без ветрил>.

 

Все, на что оказался способен постмодернизм в его демонизированной версии, — это создание новых метафор, описывающих старый феномен безбожного рассудка, балансирующего на грани безумия. Сжегший мосты, разрушивший маяки, выбросивший за борт паруса, весла и якоря, этот рассудок — плохой союзник в деле излечения и спасения мировой цивилизации. Он не способен спасти не только человеческое сообщество, но даже одну человеческую душу. И судьба самого Делеза, под конец жизни сошедшего с ума и покончившего с собой, — красноречивое тому свидетельство.

 

Академический и бытовой секуляризм

 

В секулярном мире исчезают объединяющие людей духовные начала и воцаряется атмосфера удручающей разобщенности. Д. С. Мережковский так описывал эту, характерную для модернизма, обстановку: <Сколько путей сообщения — спешат, бегут, летят, но достигнуть друг друга не могут и остаются безнадежно разобщенными, более одинокими в толпе, чем в пустыне. Все вместе, и каждый — один. Я и они. Я и оно, чуждое, черное, мертвое. Победив стихии природы, люди сами стали стихией. Человеческие волны приходят, уходят, подымаются, падают. Я не знаю никого, и меня никто не знает. Все лица одинаковы, нельзя отличить одно от другого. Мелькнет — и пропадет. Был — и нет. Нет никого, и меня нет. Люди — капли в водопаде, который низвергается в бездну — в ничтожество. Всё едино в этом ничтожестве.

 

Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе. Свет Лица Божеского, которое соединяет все лица человеческие, — угасает, почти угас в этой толпе, как вечерний свет в свете электрических солнц и разноцветно-огненных реклам на темном небе> (Полное собрание сочинений Д. С. Мережковского. Т. XIII. М., 1914. С. 98).

 

Представители этого направления продолжают двигаться в прежнем атеистическом русле, характерном для всей культуры модерна. К ним подходит название не постмодернистов, а поздних модернистов, поскольку оно отображает их неспособность перешагнуть за рамки модернистской парадигмы в понимании самых главных, краеугольных вопросов бытия. Ключевую проблему западной культуры, касающуюся бытия Бога, академический секуляризм продолжает решать отрицательно. Его представителям, может быть, и хотелось бы стать <суперсекуляристами>, но обнаружились пределы, за которые они не смогли шагнуть.

 

В книге современного американского социолога Питера Бергера <Священная завеса> (1967) утверждается, что абсолютная дехристианизация современного западного мира невозможна. Причина этого в том, что внутренний опыт веры, присутствующий в человеке, неистребим. Его не способны заменить никакие, даже самые совершенные рациональные структуры. Бергер, правда, не учитывает того, что дехристианизация может двигаться и другими путями — через подталкивание людей на стезю нетрадиционных культов, демонизма, неоязычества и т. д.

 

Маргинализм и <культурная шизофрения> в контексте аномии

 

Культурная шизофрения — оценочное религиозно-этическое и социально-психологическое понятие. Оно вошло в современный лексикон в 1950-е гг. благодаря американским протестантским теологам. Затем его подхватили и православные богословы, проживающие в США. Те и другие пытались с его помощью акцентировать внимание на феномене расхождения между религиозными воззрениями человека и его повседневным поведением, находящимся во власти сугубо секулярных стереотипов.

 

Культурная шизофрения — это раздвоение личности между двумя типами реальности, сакральной и профанной (мирской). Оно сопровождается нежеланием и неспособностью человека согласовать между собой требования каждой из них. В этом своем виде понятие культурной шизофрении восходит к концепции разорванного сознания, представленной Г. В. Гегелем в его труде <Феноменология духа> (1804). Однако, гегелевский концепт не получил сколько-нибудь широкого распространения. В случае же с понятием культурной шизофрении все выглядело несколько иначе. В результате того, что проблема неспособности религиозного сознания воздействовать на социальное поведение личности была маркирована при помощи броского и даже эпатирующего термина, это придало ей публицистическую остроту, привлекло к ней внимание широкой общественности.

 

Раздвоенность-разорванность духовного <я> стала почти неизбежной для многих людей, вынужденных жить внутри мира секулярной культуры. Если в теоцентрическом социокультурном мире раздвоенность и тем более разорванность не угрожают личности, то в секулярном духовном пространстве распространение культурной шизофрении обретает характер эпидемии.

 

Постмодернистское неоязычество

 

Когда в абсолютном большинстве государств, принадлежавших по своему происхождению к христианской цивилизации, ценности классического христианства оказываются преданы забвению, то на передний план выдвигаются ценности секулярные и неоязыческие.

 

Одним из важных социальных свидетельств объединения двух начал, постмодернистского и неоязыческого, стала западанная <сексуальная революция> 1960-х гг. Тогда обнаружилась прямая причинно-следственная связь между секуляризацией и массовой половой распущенностью. Можно сказать, что именно с сексуальной революции началась эпоха постмодерна. Секуляризм в своем продвижении в массы обнаружил, что у него есть союзник — неоязычество, чьи проявления в социальной и духовной жизни ХХ в. наблюдались повсеместно. Засилье астрологии, распространение гороскопов и всевозможных суеверий не были случайными модными поветриями. Для человека постмодерна Бог по-прежнему был <мертв>, Христос не воскресал и поэтому его время стало для него фактически языческим ренессансом.

 

Новое богоискательство

 

Судьба постмодернизма такова, что с самого начала вводит нас в мир библейских аллюзий. Это эпоха обретения миллионами людей сумрачного опыта жизни без Христа. И хотя такой опыт предельно отягощает человеческое существование, его воздействие на современную культуру пока еще не смертельно. Оно похоже на то воздействие, которое произвел Иуда на Христа и апостолов. Несмотря на свое предательство, отступник не изменил направления того пути, по которому шел Иисус, не поколебал веры апостолов. Модернизм, предавший Бога и Христа, умирает на рубеже тысячелетий так же бесславно, как и предатель Иуда. А в явившемся ему на смену постмодерне есть признаки чего-то обнадеживающего. Состояние постмодерна похоже на состояние утопающего, который еще не знает, что будет спасен. В этих условиях о себе заявляет особый тип постмодерниста, мыслителя или художника, из уст которого вырывается крик: <Господи, верую! Помоги моему неверию!>

 

Роль постмодерна можно сравнить также с ролью библейского блудного сына, прошедшего через испытания всеми возможными соблазнами, пресытившегося свободой, уставшего от странствий и возмечтавшего о возвращении в пенаты. Так заявила о себе одна из самых обнадеживающих и перспективных интенций постмодернизма — интенция нового богоискательства. Она демонстрирует логику действительного расставания культуры с модернизмом, который успел полностью <выговориться>, утолил все свои притязания, исчерпал все потенциалы и в какой-то мере устал от самого себя.

 

Постмодернистское богоискательство продолжает вести столь характерную для всего модерна линию переоценки ценностей, длящуюся со времен Ф. Ницше. Но на этот раз предметом этой переоценки стали ценности самого модернизма. То есть возникла ситуация самоотрицания, породившая, по словам Ю. Хабермаса, "модернизм наоборот", т. е. постмодернизм.

 

Уже в самом понятии постмодернизма присутствует надежда на то, что модернизм в его наиболее одиозных формах уже изжит, что эпоха его всевластия, наконец-то, осталась позади и что пришло новое время, когда должны обнаружиться какие-то иные, отнюдь не модернистские, свойства культурной жизни. В этом контексте и заявило о себе новое богоискательство на Западе и в России.

 

Постмодернизм в его богоискательской ипостаси оказался, как и зрелый модерн, открытой системой умонастроений. Но это открытость уже иного рода: если зрелый модерн был открыт в первую очередь для деструктивных инноваций, то постмодернистское богоискательство демонстрирует готовность к восстановлению оборвавшихся связей с классическим прошлым, в том числе с ценностями христианства.

 

Для философов, литераторов и художников, принадлежащих к этому направлению, характерно чувство некой "бездомности", "заброшенности", оторванности от чего-то важного, существенного. Именно в их среде стали возникать психологические и мировоззренческие предпосылки для возврата в лоно оставленных классических традиций. Нередко это принимало вид богоискательской активности. В России второй половины ХХ в. одним из самых ярких представителей данного направления постмодернизма следует признать писателя Венедикта Ерофеева (1938 — 1990), автора литературного шедевра <Москва — Петушки>.

 

Христиане относятся к богоискательству современных постмодернистов без особого сочувствия. Причина этого в том, что многие новые богоискатели чаще всего ищут лекарство, способное исцелить больной дух современной культуры, не в первородном, библейском христианстве, а за его пределами. Однако, за пределами христианства господствует та же самая среда, которая некогда отравила культуру и до сих пор удерживает ее в состоянии духовной немощи. Культуре, чтобы исцелиться, необходимо дышать чистым воздухом христианского откровения веры, черпать силы из его чистого источника. Однако, лучшее, на что пока способно постмодернистское сознание, — это оперирование квазихристианскими категориями и манипуляции различными симулякрами, имеющими весьма отдаленное сходство с христианскими понятиями. Так, вместо Бога как Личности, Субъекта, с Которым можно вступать в диалог, многие постмодернисты склоняются к пантеистическому, безличному пониманию Бога. Они выказывают довольно пренебрежительное отношение к разуму и истине, рассматривают их как что-то необязательное и строят на этом основании культурологические апологии принципов плюрализма и мультипарадигмальности. Между тем, для христианского сознания все то, что не совпадает с библейской истиной, — это либо заблуждения, либо намеренная ложь.

 

Для постмодернистского сознания, как и во времена Ж. Ренана, характерны <своеобразные восторги по отношению к Христу>. Они выглядят как восхищение нравственной гениальностью человека по имени Иисус. Но поскольку постмодернист далек от веры в воскресшего Христа, то его Иисус не имеет ничего общего с действительным Сыном Божиим Нового Завета.

 

Постмодернистское сознание, размышляющее о нравственности и любви, не связывает их с жертвой Христа. В этих размышлениях отсутствует вера в Бога, пришедшего на землю, чтобы помочь людям в их тяжкой борьбе с их собственной греховной природой. Более того, оно фактически не признает библейского учения о первородном грехе, воскресении мертвых и вечной жизни. Все это приводит к тому, что богоискательские инициативы постмодернистского сознания не дают должных духовных плодов.

 

Постмодернизм в контексте аномии

 

Если в рамках протомодерна традиции еще довлели над новациями и содержание творений культуры, появившихся в тех условиях, отличалось значительной духовной насыщенностью, то в условиях зрелого модерна новациям удалось опрокинуть абсолютное большинство культурных традиций, перешагнуть через них и устремиться навстречу безрелигиозной пустоте, которая зачастую проявлялась как имморальность и духовная нищета содержания создаваемых артефактов.

 

Для постмодерна характерна совершенно особая атмосфера интеллектуальных игр как с <обломками> классических артефактов, так и с подложными разновидностями общепринятых ценностей. Типичной формой постмодернистского культуротворчества становится жонглирование фальшивыми двойниками (<симулякрами>) бытующих смыслов, ценностей и норм. Сам факт их появления и распространения свидетельствует о том, что на культурное сознание легла печать <разорванности>, превратив его в подобие <сумасшедшего фортепиано> из философской новеллы Д. Дидро <Племянник Рамо>. Все это позволяет говорить о том, что религиозно-этическая парадигма, внутри которой пребывает культура постмодерна, — это парадигма аномии (беззакония).

 

Основные стилевые признаки культуры постмодерна таковы, что полностью вписываются в контекст парадигмы аномии:

 

1) анормативность как творческая вседозволенность;

 

2) необоснованные претензии на содержательную многомерность, смысловую многозначность создаваемых творений, превращение их в подобия неких лабиринтов, внутри которых зритель или читатель может долго блуждать без всякой надежды выбраться к свету понимания;

 

3) отрицание всех существующих ценностных иерархий, духовная опустошенность тех остаточных ценностных и нормативных форм, которые еще сохранялись в рамках произведений;

 

4) открытость, разомкнутость интеллектуальных и художественных форм, их способность эволюционировать в самых разных направлениях, в том числе по пути, ведущему к их саморазрушению и самоуничтожению.

 

Постмодернизм как геокультурная девиация и <собирательный грех> мировой цивилизации

 

Постмодернизм рубежа II и III тысячелетий предстает как финальная фаза апостасии, как мир социальных извращений, в основе которых всегда лежит одна и та же причина — убежденность, будто Бог <мертв>, а дьявол здравствует.

 

Постмодернизм может быть квалифицирован одновременно и как геокультурная девиация, и как общий, корпоративный грех мировой цивилизации. Его греховность двояка: он является одновременно и греховным порождением мира, лежащего во зле, и греховным самосознанием греховной цивилизации. Он создал философию, которая стала интеллектуальной апологией корпоративной греховности. Его неотъемлемыми составляющими выступают литература и искусство, также выполняющие апологетическую функцию относительно постмодерна в целом.

 

Вл. Соловьев использовал в своих рассуждениях о причинах гибели Византии понятие общественного греха. Он утверждал, что царства, как собирательные целые, чаще всего гибнут от грехов собирательных, всенародных, государственных (См.: Соловьев В. С. Византизм и Россия. — Византизм и славянство. Великий спор. М., 2001. С. 159). Современное секулярное сознание далеко от стремления прислушиваться к суждениям такого рода. Оно не желает понимать того, что эпоха модерна совсем не случайно совпала с невиданными по размаху глобальными бедствиями человечества, что это время великого возмездия за безумные попытки покушений на Бога.

 

Понятие сверхличного, надындивидуального греха не обошел своим вниманием и один из крупнейших христианских мыслителей современности, Иоанн Павел II. В своих посланиях-энцикликах он употреблял понятие социальных греховных структур, понимая под ними те общественные формообразования и силы, которые оказывают гнетущее воздействие на высшие человеческие дарования. Эти структуры отягощают социальную и духовную жизнь человечества, привносят в нее много темного и деструктивного. Поэтому от них необходимо освобождаться, проявляя мужество и упорство. К ним Иоанн Павел II относил коммунистическую и либерально-буржуазную идеологию, а также те многочисленные формы социального общежития, которые далеки от совершенства и приносят людям больше вреда, чем пользы. К ним же можно отнести всю совокупность модернистских и постмодернистских духовно-практических структур.

 

В посланиях (1984) и (1988) Иоанн Павел II использовал такие понятия, как <социальная греховность> и <греховность системы>. Его мысли о существовании прямых, непосредственных связей между греховностью отдельного человека и общественной греховностью важны при попытках постичь религиозно-нравственную природу модернизма. Они указывают на ответственность человека за все то, что происходит в культурном пространстве модерна и постмодерна и присутствует в действиях конкретных людей, пребывающих внутри него. <Общественная греховность> модерна состоит в стремлениях этих людей подменять Бога идолами и демонстрировать свою свободу, творя зло.

 

Аналогичным образом обстоит дело и с такими гигантскими сверхсубъектами, как цивилизации, государства, народы. Те из них, кто отвергает христианские ценности, неизменно становятся заложниками опасных отклонений. Французский философ Ж. Маритэн писал о том, что людям всех культур и цивилизаций возвещено только одно имя, которым они могут быть спасены — имя Иисуса Христа. <Самые могущественные цивилизации, не знающие этого имени, неизбежно уклоняются в том или ином отношении от полного понимания цивилизации и культуры; порядок или свобода делают их одинаково жестокими. Даже подлинно христианская цивилизация не избегает многих случайных изъянов. Но только христианская цивилизация может быть избавлена от существенных недостатков> (Маритэн Ж. Знание и мудрость. М., 1999. С. 55).

 

То, что в ХХ в. стали называть, вслед за А. Тойнби, вызовами истории, есть ни что иное, как общественные, корпоративные грехи, совершаемые гигантскими сообществами людей, целыми социальными системами. Вызовы возникали на протяжении всей истории человечества, но особенно много их стало в эпоху модерна, когда они стали принимать вид революций, мировых войн и тоталитарных режимов.

 

В этом же ряду оказался и вызов, брошенный человечеству со стороны постмодернизма. Постмодернистские умонастроения поражают современное правосознание во всех его ипостасях — обыденной и теоретической, индивидуальной и массовой. Они проникают в сферы законотворчества и юридической практики, заставляя профессиональных юристов изыскивать теоретические обоснования для легитимации эвтаназии, клонирования, однополых браков и т. п., свидетельствуя об истинной сути постмодернизма как эпохи обретения миллионами людей безблагодатного опыта жизни без Христа.

 

 

Христианская мысль

http://www.christianidea.org/index.php?action=magazines_content_view&module=Magazines&content_id=196&magazine_id=9

Добавить комментарий