Протестантские корни воспитательных стратегий формирования нового человека

Александр Кустарев,  К новому человеку

 

Всякий образ жизни требует определенного типа личности, адекватного социального характера с адекватной «структурой чувствования».

Переход от традиции к модерну был бы невозможен без глубокого перевоспитания если и не всего множества втянутых в него индивидов, то по крайней мере некоторой их критической массы. В деревенском аграрном обществе индивид не знал, что такое «свобода» и как ею пользоваться. Вся его жизнь регулировалась жестким регламентом, который в свою очередь был отражением жесткого графика сельскохозяйственных работ. Человек аграрного общества был фактически одним из компонентов биоценоза и ничем больше.

Традиционное общество не знает ни трудовой этики, ни концепции личной дисциплины или инициативы. Трудиться человека вынуждал системный (экологический) императив. В той мере, в какой, конечно, можно было удержать человека на месте. Если это не удавалось, то к нему применялось социальное принуждение, сводившееся к пресечению свободы передвижения.

Первые признаки трудовой этики появляются в христианстве — религии нижних городских слоев (Макс Вебер). Угроза (ремесленника) Павла «кто не работает, тот не ест» возникает именно в этой среде, и адресована тому, кто бросает свое ремесло и становится дармоедом (parasitietrender Schmarotzer, как выражается Вебер), добывая себе пропитание уличным миссионерством, — то есть люмпен-интеллигенции, говоря по-нашему. Но эта формула как моральный императив на отношение рядового человека к жизни никогда не влияла.

Такая формула была востребована не для воспитания личности, а для других целей. В деревне она оказывается актуальной в условиях аграрного перенаселения, когда у человека появляется возможность не работать, поскольку продуктивность биоценоза от его трудового вклада не зависит. На основании этой этики лишние рты выживались из деревни в инстинктивной попытке избежать скрытой безработицы. В городских предместьях аграрной эпохи с их фронтирным хаосом она оправдывала полное отсутствие какого бы то ни было социального страхования. А в новых промышленных поселениях индустриальной эпохи — фактически принудительный фабричный труд. И повсюду формула Павла — «кто не работает, тот не ест» использовалась неимущими как оправдание грабежа — будь то простое воровство, грабеж на большой дороге или спазмы идеологически мотивированных экспроприаций имущества «рентополучателей».

Все резко изменилось, когда обнаружилось, что предприятию, ориентированному на расширение и прибыль в условиях конкуренции (в частности и за рабочую силу), нужны были работники, способные производить больше, чем нужно было им самим для простого выживания. Проблема воспитания масс существенно усложнилась и получила новый масштаб, когда была осознана проблема долгосрочного экономического развития наций.

Стандартная христианская проповедь как будто бы получала, наконец, исторический шанс из компенсаторного заклинания и инсургентского клича превратиться в инструмент воспитания, но в новых условиях она оказывается просто недостаточной. Наступает эпоха новых этических инициатив и педагогических практик. Конструируется поистине «новый человек».

Главные педагогические кампании, расположившиеся на европейской магистрали всемирной новой истории, были связаны с: 1) церковной реформацией XVI-XVII веков; 2) викторианским XIX веком индустриализации; 3) строительством социализма в СССР; 4) неолиберальным коллективным выбором (public choice) в конце ХХ века.

В ходе церковной реформации мирскому индивиду впервые дали понять, что, появившись на свет, он еще не стал человеком и теперь должен им стать, развивая у себя новые привычки, отличные от тех, к которым он тяготел — в силу инстинктов (природа) или установок (культура), усвоенных ранее. Огромная пастырская литература и проповедь неустанно призывали индивида к «методическому» образу жизни, не оставлявшему места бездействию и неосмысленному действию. Жизнь, гласила новая мораль, — это дар Божий и не должна расходоваться впустую. Это была моральная мобилизация на жизнь как подвиг во славу Господа. Деятельная жизнь в миру была превращена в особую версию аскезы, сохранив важный элемент монастырской практики — чувственное и потребительское воздержание. В этом отношении к жизни и в этой жизненной практике впервые все формы принуждения заменялись самодисциплиной; самовоспитание должно было стать привычкой.

Пионерами этого отношения к жизни принято считать кальвинистов (пуритан), хотя многие авторы (реагируя на тезис Вебера, у которого им отведена главная роль), высказывали на этот счет различные сомнения. Но как бы далеко ни уходили корни этой педагогической кампании, именно начиная с пуританства она быстро пошла вширь, а в ходе реформирования уже самой католической церкви охватила всю христианскую Европу. Церковь (любой деноминации) и государство провели глубокую перевоспитательную работу в массах, именуемую теперь «конфессионализацией»[1].

К XIX веку эта кампания выдыхается в связи с секуляризацией. Но не только. Быстрый рост производительности труда позволил выпускать все больше благ, и главное, гораздо больше, чем человеку было нужно согласно стандартам того времени. Поэтому пришлось внести в программу достойной жизни свои коррективы. Этим занялись викторианские протестанты-моралисты, начиная с утилитаристов. Центральным понятием этой педагогической кампании был «характер»; индивида уговаривали работать над своим «характером».

Викторианские моралисты отдавали себе отчет в том, что они обращаются к массе, у которой страх Божий уже сильно ослаб, если не атрофировался вовсе, и традиционная церковно-религиозная риторика на нее мало действует. Кроме того, они обращались уже не к бюргерству — то есть протокапиталистическому предпринимателю, как протестантские проповедники раннего модерна, — а к фабрично-городскому пролетариату.

Предприятие, ориентированное на доход, нуждалось в достаточно производительном труде, а для этого дисциплина была нужна не только на рабочем месте, но и за воротами предприятия. Как бы мало ни платили рабочему, он должен был получать минимум, необходимый для воспроизводства рабочей силы, а поскольку платили не натурой, а деньгами, нужно было еще, чтобы рабочий использовал эти деньги именно на восстановление своей работоспособности, а не на что-нибудь другое, прежде всего на пьянство — главный бич раннекапиталистического индустриального города. Поэтому воспитательные усилия викторианских моралистов-педагогов как христиан были направлены в основном на облагораживание быта. Речь шла не столько о потребительском воздержании, сколько о достойном человека потреблении материальных благ, то есть о «цивилизованности».

Третья внушительная кампания по перевоспитанию масс была предпринята большевиками после октябрьской революции. По духовной напряженности она не уступает протестантской кампании, а по размаху сопоставима с христианской конфессионализацией в целом. Интересно, что, в сущности, она была российской версией с христианской конфессионализации, поскольку церковно-государственная  конфессионализация в России при Старом режиме так и не состоялась, хотя намеки на нечто подобное можно усмотреть в проектах Петра I и Феофана Прокоповича, тяготевших к протестантству, и Павла I, тяготевшего к католицизму и иезуитам, а затем в деятельности Синода под руководством Константина Победоносцева. Но к этому времени влияние церкви на массы, и без того всегда слабое в России, быстро шло на убыль, и российская общественность тогда скорее имитировала современный ей викторианский протестантский морализм. Но и это направление заметных результатов не дало, а революция его прервала, хотя и не навсегда. «Передовому отряду» пришлось восполнять этот пробел в истории цивилизирования общества.

К концу ХХ века и на Западе, и в России началась новая кампания по перевоспитанию человека и конструированию нового субъекта как «менеджера самого себя». Этот проект вдохновляется поздним неолиберализмом, овладевшим умами истеблишмента к концу 1970-х. Адресатом проекта на этот раз стали «новые средние слои». Эта кампания началась под фанфары политической пропаганды; фанфары потом поутихли, но сама кампания продолжается и сейчас; главным образом в сфере специализированного бизнес-образования, консультирования и во многих корпорациях — что называется, без отрыва от производства.

Эти педагогические кампании имеют и сходства, и различия.

В программе формования советского человека, в «кодексе строителя коммунизма» можно усмотреть важные параллели с пуританством. Знаменитая сентенция Николая Островского: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы», — выглядит как буквальная цитата из пуританской проповеди. Революция большевиков вообще во многих отношениях напоминает религиозную революцию раннего модерна[2].

Бросается в глаза, что протестантско-пуританский и большевистский проекты имеют ярко выраженный антипотребительский, аскетический характер. Это сходство особенно впечатляет, если иметь в виду, что прямого заимствования тут не было. Опыт протестантизма (в отличие от идей просвещения и Французской революции) в России вообще был очень слабо отрефлексирован.

Показательно и то, что после острохаризматической фазы большевистской революции, в последующей сравнительно спокойной фазе систематического строительства социализма культурно-воспитательная политика партии стала поразительно похожа на политику викторианских протестантов-моралистов, в которой было немало реминисценций протестантской революции.

Различия между пуританским и советским проектами тоже, конечно, очень существенны. Человек пуританского проекта — одинокий индивид, нонконформист. Ему соответствует бизнесмен-одиночка. По своей сути протестантская этика была, собственно, не трудовой, а хозяйственной (Вебер это все время подчеркивает), хотя в ней предпринимательство и неотличимо от трудовой деятельности. Субъект, конструируемый советской педагогикой, — это, прежде всего, участник большого производственного коллектива. Он посвящает свою жизнь не служению Богу, а служению «общему делу», и это имеет много последствий.

Нынешний неолиберальный проект, конечно, — это еще одна реминисценция протестантизма, коль скоро он ориентирует субъект на неустанное творчески-трудовое предпринимательское усилие ради его успеха, то есть экономическую эффективность самореализации индивида на рынке[3]. Но в то же время он резко усиливает начавшуюся в викторианское время реабилитацию потребления, доводя ее до поощрения гедонизма, чего и следовало ожидать в условиях экономики, сознательно разогреваемой со стороны спроса, то есть потреблением (demand side economy). А это уже интригующим образом напоминает идеал «всесторонне развитой» личности советского проекта (в духе антропологии раннего Маркса) и магическую формулу коммунистического идеала «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Но это еще не все: неолиберальный проект ориентирует индивида на беспредельное повышение своей трудовой эффективности ради успеха коллектива — «бригады» или «команды» (team), корпорации или даже нации, что, конечно, сближает его с советским проектом гораздо больше, чем с протестантским.

 

***

Можно придавать всем этим сходствам и различиям большее или меньшее значение, по-разному их интерпретировать, но очевидно, что все эти кампании были радикально и форсированно перевоспитательными и решали, в конечном счете, одну и ту же задачу: создать индивида, способного в своей жизненной практике к эффективному синтезу свободы и дисциплины, то есть все они стремились как-то институционализировать субъект, чье поведение было бы адекватно пониманию «свободы как осознанной необходимости», если пользоваться марксистской терминологий.

Заметим также, что и западное «капиталистическое», и советское «социалистическое» общество перешли к неолиберальному проекту одновременно, когда и там, и там ключевой фигурой в производстве становился уже не изолированный предприниматель и не рабочий, а корпоративный «сотрудник», комбинирующий ролевые признаки бизнесмена и рабочего. Таким образом, неолиберальный проект оказывается, похоже, синтезом предыдущих протестантских проектов. Соблазнительно видеть в нем продукт той самой «конвергенции», которую предвидел Джон Кеннет Гэлбрейт более полувека назад.

В этой схеме все перевоспитательные эпизоды выглядят как фазы некоторого, хотя и «рыскающего», но все же направленного процесса. Тогда, однако, возникает неприятный вопрос: куда этот процесс ведет? Есть стилистически смешанная научно-профанная версия, изображающая проект конструирования «человека советского» как бессмысленную наивно-утопическую и чуть ли не преступную попытку вывести некоего искусственного гуманоида, насилуя «человека естественного», — до чего будто бы никто больше не додумался. На самом деле советский проект не был никаким извращением-исключением, и если тут речь идет о каком-то насилии над «человеком естественным» (или «человеком традиционным»), то это характерно для всего модерна. В таком случае трудно удержаться от попытки оценить меру успешности или неуспешности перевоспитания человека в модерне.

Глубокий провал советского проекта производит сильное впечатление. Советская система воспитала-таки некоторую армию «честных советских тружеников», очень напоминавших благочестивых протестантов-бюргеров и англо-викторианских мещан. И сохраняла свои первоначальные гуманитарно-антропологические амбиции, но на самом деле стала их быстро дополнять, а потом и заменять принуждением. Сначала в ГУЛАГе, где по первоначальному и неосуществленному замыслу исправительно-трудовые лагеря были похожи на европейские монастыри и пуританские колонии в Америке. А затем и во всем обществе, все более походившем на трудовой лагерь облегченного типа. Помимо этого, «изготовление» советского индивида сопровождалось массивными патогенными эффектами. То, что было зафиксировано в официальной медицинской летописи советского общества, уже производит пугающее впечатление. Но это была только вершина айсберга.

Однако другие педагогические кампании эпохи модерна были тоже вовсе не такими уж блистательно успешными. Атмосфера в пуританских общинах была весьма репрессивна. Пуританский проект существенно дополнялся практиками, похожими на гулаговские: работные дома в Англии, рабовладение в США и еще более системно важные варианты квазирабовладения, особенно распространенные в колониях.

То же самое можно сказать и о неолиберальном проекте. Корпорация, работающая по рецептам неолиберальной по духу «науки менеджмента», тоже не менее репрессивна, чем советское государственно-экономическое предприятие, и даже более репрессивна, чем позднесоветское. Клиника субъекта, подвергнутого надлежащему воспитанию в неолиберальном духе, тоже внушает все большие опасения[4]. Характерные для него патологии личности могут оказаться намного серьезнее, чем патологии, сопровождавшие пуританскую одержимость «доходом» и советскую одержимость «самоотдачей», с одной стороны, и либертарианским гедонизмом, с другой. Как их синтез неолиберальный проект личности может вместо взаимного балансирования двух крайностей привести к их суммированию, даже с синэргетическим эффектом.

1) Подробнее об этом и библиографию основополагающих работ на эту тему см.: Кустарев А. Монархия и революция: Павел I и иезуиты // Космополис. 2008. № 2.

2) Подробнее об этом в других аспектах см.: Он же. Об агентах советского хронотопа // Ab imperio. 2002. № 3.

3) См.: Aubrey B.R. Managing Your Aspirations: Developing Personal Enterprise in the Global Workplace. New York: McGraw-Hill, 2010.

4) Dardot P., Laval Ch. La Nouvelle raison du Monde. Essai sur la Societé néolibéral. Paris, 2009.

 

Неприкосновенный запас, № 75 (1/2011)

http://www.nlobooks.ru/rus/nzonline/619/2152/2153/

www.mirvboge.ru

www.gazetaprotestant.ru

Добавить комментарий