Новый способ мышления о человеке в свете Иисуса Христа как Воплощенного Слова


Алехандро Льяно

Некоторые полагают, что мышление безопасно. Они забывают сказанное выдающимся итальянским поэтом Джакомо Леопарди: «Мысль дана мне в дар: она убьет меня». Есть мысли, которые, подобно ласкам, убивают. И мы должны помнить об этом, приближаясь к концу века, увеличившего в геометрической прогрессии объем крови, пролитой человечеством, более того, бывшего в истории самым кровавым.

Очень мало оснований жить с успокоенным сознанием. Но нельзя и пользоваться блестящей возможностью воскликнуть, как это провозгласил один из традиционалистских испанских университетов прошлого века: «Прочь от нас эту гибельную манию — мысль!» Как и прежде, сегодня есть множество людей, — достаточно могущественное множество, — заинтересованное в том, чтобы мы просто не мыслили вообще. Если в Испании XIX века, во время так называемого «гибельного десятилетия», абсолютистское правительство Фернандо VII создавало вместо университетов школы боя быков, то сегодня наше сознание заполняют хаотической очарованностью, создаваемой телевидением, радио и другими масс-медиа. Цель — промывание мозгов и заполнение их официальными версиями происходящего.

«Мы не знаем, что с нами происходит, и именно это с нами происходит», — говорил Ортега-и-Гассет между двумя веками, когда еще только начинался кризис культуры, продолжающейся доныне. Именно поэтому, более чем когда-либо, нам следует мыслить. Но мыслить иначе, чем прежде. До сих пор мышление проистекало из современного рационализма и идеи господства «государства-нации» в социалистическом или либеральном варианте. Всякое мышление в таком роде, в конечном счете, оказывалось втянутым в орбиту современного потребительского капитализма. Такой рационалистический, диалектический, безличный и анонимный разум привел нас к беспрецедентным историческим столкновениям и отчуждению людей, жертвами которого стали самые слабые.

Сегодня огромный интерес вызывает полемика вокруг конца современности. Именно она, начатая еще Романо Гуардини, оказалась в центре нынешних интеллектуальных дебатов, но здесь именно она деблокирует культурную ситуацию.

Стало возможным публично оспаривать господствующую идеологию государств так называемого Первого мира. Основана эта идеология на положениях, выработанных еще в эпоху Просвещения: рационализации мира посредством науки, бесконечно-неопределенного исторического прогресса, либеральной демократии как пути решения всех социальных проблем, революции как радикальном способе освобождения народов и индивидуумов.

Если же принять во внимание концепцию кризиса современного мира, то окажется, что ничто из этих положений-обещаний не соответствует действительности. Да, существует множество разнообразных «прогрессов», о которых никто из нас не может сказать ничего определенного. Однако их «извращенные результаты» угрожают уже самому выживанию человека на планете и просто сохранению на ней биологической жизни.

Широта и глубина такого вывода не случайна: она имеет философские корни различного происхождения. Типично современное мышление сегодня предстает как интеллектуальная фикция. Речь идет не о крахе того или иного его способа действия, модели или порожденного такой моделью развития — нет, потерпела крах сама парадигма, основа современного мышления. В кризисе находится, как писал Аласдер Макинтайр, парадигма достоверности. Согласно этой теоретической парадигме, за реальностью нет никакой тайны: все секреты раскрываются нам постепенно, если мы умеем корректно использовать свой разум, руководствуясь адекватными методами. В этом случае перед нами открывается сверкающая панорама объективно данного, предоставленная нам в пользование благодаря успехам техники. Далее остается только техническими средствами преобразить эту реальность и поставить ее на службу нашему господству над природой и автономному освобождению человека. Это и есть рационализм, отделяющий познание от света веры и утверждающий отделенную философию (filosofia separadaj), абстрагирующую нынешнее состояние тварности.

Мы стоим перед великим парадоксом: рационализация, доведенная до крайности, принесла с собой такой взрыв иррационального, какого человечество не встречало на своем пути никогда. Предполагаемое преобразование мира привело нас к краю разрушения через атомную катастрофу. Освободительная утопия сделала нас жертвами всецелого подавления.

Самое страшное в том, что наши достоверности суть неправда. Да, в них, без сомнения, есть элементы, соответствующие тому, как мы живем. Но нет подлинной реальности вещей, а не только средств властвования; есть наша жажда полной автономии, отказа от тайны бытия и Божественного Промысла. Итак, перед нами изменение всей модели мироздания.

Согласно Макинтайру, следует перейти от парадигмы достоверности к парадигме истины. Корень истины — реальность, а не объективность. Достичь глубинной основы реальности невозможно автоматически, путем простого использования рационального метода, напротив, это есть восхождение, требующее трудолюбивого изучения всего, что питает долгую традицию мышления. Строго говоря, нет науки вне истории, вне образования, вне исследовательских сообществ, вне этической и политической составляющей. Парадигма достоверности была огромной рационализирующей абстракцией, и сегодня она, с учетом множественной и меняющейся реальности, должна быть заменена парадигмой истины, в рамках которой наши познавательные возможности признаются относительными, равно как признается существование таинственной глубины вещей и личностей. Вещей и личностей, тварная природа которых не может быть выведена за скобки. Наше знание не есть определяющее и высочайшее мерило. Аутентичное человеческое знание — участие в Божественной Премудрости. Если мы откроем себя метафизике сущности Сущего, то конкретные науки и культура в целом окажутся, действительно, способны развиваться, причем на глубинном уровне.

Новый способ мышления, утерянного сегодня при крахе технократических систем, вырастает не из незаменимости и самодовления рассудка, но из искреннего отношения к живым людям, вступающим в непринужденную беседу с другими, ближними и дальними, наделенными каждый своей единственностью, своим лицом. Такое мышление не есть всеспасительный и господствующий дискурс, но благодарная открытость множественности бытия, соединения с отказом от идеологического насилия единственно бесспорных и закрытых моделей. Если абсолютизация разума исключает, то новый способ мышления включает. Новый способ мышления различает и признает без всякой дискриминации, а затем и по-новому соединяет жизненные и интеллектуальные качества мужчины и женщины, гуманитарной и научной культуры, равно как и разные эпистемологические уровни рефлексии о человеческом бытии, мире и Боге.

К счастью, истинная и действенная наука, наука ученых, на самом деле никогда не рождалась из парадигмы достоверности, но искала истину; поэтому она всегда признавала альтернативные парадигмы, признавала то, что труднее всего в философии, признавала, согласно Людвигу Витгенштейну, одному из реформаторов современного мышления, реализм без эмпиризма.

Что же до теории науки Карла Поппера и «постпопперианцев», — Куна, Лакатоса, Фейербенда, — то это всего дашь иллюстрированная концепция собственно научного исследования, уже не говорящая даже об эмпирической достоверности и неопределенном прогрессе, но только об эпистемологических кризисах, научных революциях, программах исследования и антиметодических методах.

Все это движение, претендующее на преодоление Просвещения, мы можем назвать «научным постмодернизмом». Но прежде примем во внимание различие, выделенное Робертом Шпеманном. Существует постмодернизм, принимающий во внимание кризис современного мира и предлагающий новые культурные модели, и «консервативный модернизм» как попытка затормозить конец эпохи Просвещения, продолжая ее инерцию или же приняв чистый релятивизм.

В данном случае нас не интересуют превратности разума в его истории и вообще какой-либо возврат в прошлое. Мы должны указать на существование позитивного постмодернизма, заключающегося в том, чтобы противопоставить современности собственный проект модернизации. Начать следует с «мысленного эксперимента»: «что произойдет, если мы признаем и примем все позитивные аспекты современности — успехи естественных наук, новые технологии, политическую демократию — и в то же время отринем парадигму достоверности, заменив ее парадигмой истины? Произойдет много интересного. Прежде всего, «модернистский проект» потеряет авторитарность и монологичность. Возникнет реальный плюрализм вдохновений, исторических традиций, отношений, возможностей, ориентации и аналогий. Окажется отпущенной на свободу наша способность опознавать качественные различия, дополняющие друг друга обстоятельства, иерархические уровни, вариации и вариативность. Итогом будет пересмотр всего смысла нашей жизни: произойдет встреча с Личностью, в Которую можно уверовать целиком и полностью, — с Иисусом Христом, Воплощенным Словом.

Это именно то, что, по другому поводу, было названо new sensibility, или новым ощущением (nueva sensibilidad), а также новым пониманием (fresh understanding). Современный способ мышления не только донельзя исказил, абсолютизировав, собственно цель научного познания. Он оказался бессилен осознать специфику личного бытия, в особенности во временном измерении. Он не только фактически отделил женщин от общества. Он отделил от него также и детей, молодежь, стариков. А поскольку структура нашего общества создана только для мужчин (причем инфантильных), все остальные исключены из гражданской жизни, находясь в изоляции в детских домах, школах, приютах, и, шире — в замкнутых, отделенных от социума пространствах, где живут, предоставленные самим себе. В связи с этим все мы много, очень много теряем. Ибо жизненный опыт ребенка становится полным, только если отражает опыт юноши, взрослого и старика, то есть матери, отца, братьев, дедов и бабок. То же самое касается и остальных членов такой первичной солидарной единицы, как семья.

Каков сегодняшний ответ философов-коммунитаристов16 на вызов идеологически радикального либерализма и общественного беззакония, ведущего к конечному игнорированию всего личностного и общинно-общественного? Такое игнорирование, забвение касается, прежде всего, естественных и культурных сообществ (comunidades), не заменимых для развития чувства личного ethos’a, зрелой свободы перед лицом все более всеобъемлющей колонизации человека такими сугубо современными, модернистскими системами, как государство, рынок и масс-медиа.

Новым способом мышления является солидаризм. На место скопища атомизированных индивидуумов, чьи отношения между собой строятся по принципу do ut des, солидаризм ставит полную взаимность и чувство локтя. Но, всячески попирая естественные движения солидарности, растущее, как на дрожжах, Welfare State смешивает все и вся, во все вмешивается, поощряет общественное и личное разложение, отдает и берет в залог существование будущих поколений и разрушает жизнь каждого из нас. Но самое страшное — не экономический крах. Самое страшное то, что у нас отнимают наше фундаментальное право защищать и быть защищенными, право отдавать и получать заботу. Ибо, имея в виду упоминавшееся выше «отчуждение» поколений, мы имеем право и обязаны защищать наших стариков и заботиться о них, хотя бы в ответ на ту защиту и заботу, которую они предоставляли нам, когда мы были малыми и юными.

Забота и защита есть основная категория нового способа мышления, противостоящего крайностям навязывания и безразличия. Как показал Хельмут Кун, забота есть отношение вхождения во все глубинные и аутентичные аспекты нашего существования. Это есть культивирование жизни, уважительное взаимодействие со всей окружающей нас реальностью. Мы обрабатываем, то есть культивируем, почву, питающую нас, равно как и почву культурную, делающую нас теми, кто мы есть, в измерении вечном и временном.

Супруги заботятся друг о друге и о детях, а дети, в свою очередь, когда-нибудь будут заботиться о них. Обязанность правителей — заботиться о своих гражданах, а эти последние обязаны сотрудничать с первыми в том, чтобы первые не превышали своих полномочий, но и поддерживали вторых в состоянии ответственности. Мужчина и женщина поклоняются, то есть совершают культ, Богу, а Бог заботится обо всех и всех оберегает.

Он совершает нисхождение, встречающее ответное восхождение, восхождение приятия и признания. Но забота и защита не есть патернализм или преобладание, но некое тонкое колебание между властным требованием делать добро и отсутствием абсолютной уверенности в том, что есть добро. Осуществить, одновременно преодолевая, такое колебание возможно только через сближение и взаимо-и-самовыпрямление.

Такую тонко-динамическую заботу-защиту классические греки именовали epimeleia. Epimeleia включает mimesis, который не есть точное копирование, но верное и активное личное следование, противостоящее разрушительным тенденциям негативной диалектики. Epimeleia есть аналогическое единство различий. Единственной возможностью мышления (не диалектического) является поиск единства без разрушения различий и утверждение различий без разрушения единства. А это и есть любовь. Философам и поэтам, по крайней мере, после Платона, хорошо известно, что понимание сути человека невозможно без его любовного cозерцания.

Когда любовное созерцание затемнено в целом поколении, как это происходит сейчас, уже нельзя сказать, что есть дружба, что есть образование, что есть семья. Дополнительность мужского и женского рассыпалась и превратилась в отношения зависимости и господства. Но именно женщина больше всего страдает от утраты идентичности. Ибо именно она оберегает, охраняет, заботится о жизни. Все это ставит серьезные социальные и личные проблемы. Однако — используя терминологию Габриеля Марселя — удел женщины есть не проблема, а тайна; эта тайна относится к области бытия (etre), a не обладания (avoir). Она не имеет ничего общего с блеском триумфа и социального признания, но укоренена в сиянии внутреннего света, излучаемого светоносным ликом, преображенной телесностью.

Все это указывает на преобладание качественного над количественным в новом способе мышления. Если следовать определениям Паскаля, то мы можем сказать, что до сих пор жили, подчиняясь духу геометрии, формальной строгости и количественной точности. Для Духа геометрии Каждая вещь есть только частный случай общего правила; но для духа качества, который зарождается сегодня, всякая реальность не повторима и не заменима никакой иной. Истина заключается в том, что в этом мире ни одна вещь не может заменить ни одну другую, но самое незаменимое — это именно личность. Моего умершего или утраченного друга не может заменить никто.

Я любил именно его, и в любом случае его исчезновение не имеет утешения.

В духе геометрии правит критерий обобщения: следует быть как все, как большинство, влиять на события можно количественной численностью — через выборы в политике, маркетинг в экономике. В духе качества определяющим является критерий пересечения и близости: не становиться как все, но приближаться к каждому, к каждой единственной и ни с чем не смешиваемой личности.

В свою очередь, критерий обобщения, доведенный до крайностей, порождает несовместимость пространств, ибо оказывается, что уровень обладания благами очень различен. Причем это касается как денег, так и престижа, власти и влияния, возвышающих одних и унижающих других. Отсюда девиз: «Где я, там тебе места нет». Критерий пересечения и близости, напротив, создает пространства, сравнимые между собой, пространства благ, которыми можно делиться друг с другом. Эти блага — знание, мир, гармония, дружба; когда ими делятся, они возрастают. И тогда возникает другой девиз: «Я один могу быть там, где ты». И никто не может в конце концов сказать, что это сентиментализм.

На основе таких, действительно, аутентичных, межличностных отношений возникает empatia — знание посредством соприродности. Наилучшее современное исследование этого явления принадлежит Эдит Штайн. Для нее empatia есть знание о том, что внутри телесности другого находится сокровенный внутренний храм. Я встречаю друга и ощущаю через его поведение боль о его больном брате. Здесь не нужны слова, ибо empatia есть трансобъективность, прямая связь, минующая слова. Это абсолютный контакт, превышающий культурные, в том числе лингвистические, условные связи. На одинокой автобусной остановке мы пересекаемся взглядами с африканским иммигрантом, и я мгновенно понимаю его отчужденность и отчаяние и уже все знаю о нем.

В такой внезапной со-интуиции коренится основа приближения к многокультурной общности. И этический релятивизм мгновенно обнаруживает свою поверхностность. Образ приближения к реальности, о котором мы говорим, — одновременно когнитивный и любвеобильный — и есть то, что когда-то составило основу греческой концепции epimeleia. Epimeleia есть уважение к единственной и неповторимой реальности каждой вещи и, прежде всего, каждой личности. Это содействие осуществлению ее внутреннего начертания, без навязанных дополнений и изменений. Это уважение к тайне, сокрытой в каждом из существ. Epimeleia есть искренность и доверие к реальности, глубина мышления, способность к созерцанию, способность дать бытию быть, используя терминологию М. Хайдеггера.

Только ничего не понимающая цивилизация может всуе использовать столь великое и опасное выражение, как «заниматься любовью». Эта цивилизация из самого потаенного делает объект производства и представления. И тем самым свидетельствует о полном незнании глубины жизни и ее зарождения. Как не знает и о смысле греческого слова aidos — по сути, даже правильно не переведенного. Поскольку чаще всего его переводят как скромность, из глубины выплывают все призраки пуританства. Гораздо предпочтительнее использовать слово стыд (verguenza), более обличительное и суровое по отношению к эстетизации стратегии совращения, господствующей в обществе и пропаганде. Можно также сказать, что тот, кто пассивно ведет себя в этих вопросах, не понимает тайны женского тела.

Под своим сладко-соблазнительным прикрытием вседозволенность есть также дозволение сильным господствовать над слабыми. Энциклика Иоанна Павла II «Евангелие жизни»

(Evangelium vitae) хорошо объясняет, как подобные манипуляции скрывают унижение сакрального характера человеческой жизни. И одновременно показывает, как все это может быть преодолено через fresh understanding, через другой стиль жизни, включающий новый способ мышления, о котором мы говорим.

Парадоксально, что ядро нового способа мышления содержится внутри постоянно обновляющейся традиции. И здесь нет никакого противоречия, ибо, как показал Макинтайр, единственный способ развиваться и обновляться есть живая традиция, соревнующаяся с другими традициями, но одновременно и прежде всего отвергающая отвержение всякой традиции вообще. Отвержение в его типической форме, как блистательно заметил Фридрих Ницше, соответствует радикальному вычеркиванию теории, понимаемой как непрерывный поиск истины. То есть ядра, содержащегося в Метафизике творения и Богословии Воплощенного Слова, в Христологии.

Каждая реальность содержит свой собственный смысл, онтологическую и естественную стабильность. Эта так потому, что она сотворена. Для эволюционистского материализма, напротив, изменение произошло не только в «первичном бульоне», но и постоянно происходит на каждой фазе космической трансформации. Согласно материализму, все вещи есть — в последнем анализе — одна и та же вещь, ибо каждая из них есть не более чем «воспоминание» о первичной материи, из которой все происходит и все состоит. Мы тем самым, — по выражению Скиннера, — «оказываемся еще дальше от достоинства и свободы». Места для новизны нет.

Но мир завершается не собственным хаотическим началом, а полнотой времен, отсчитываемых от Воплощения Слова, Сына Божьего, ставшего плотью, «соединившегося неким образом с каждым человеком», «полностью проявившего человеческое начало каждого человека и открывшего величие человеческого призвания» таким образом, что «тайна человека прояснилась только в таинстве Воплощенного Слова». Говорить правду о человеке — это значит включать в свой рассказ постоянные изменения in novi tate sensus. Речь идет не о мгновенном открытии, но о постоянном состоянии metanoia, о новом подходе, о чистом взоре, очищающем вещи и личности от дорожной пыли и являющем их свету Того, кто дал им чувства и состав. Если мы отделим себя от этого светового фокуса, наука окажется бессильной, культура пустой, философия вращающейся вокруг самой себя в удушье эрудиции или слабости нарциссизма.

В ожидании и на грани третьего тысячелетия человек должен избавиться от холодного ощущения своей жизни, перестать смотреться только в зеркало самого себя и начать видеть себя во Христе дабы осознать себя как образ и подобие Бога. В этой перспективе христианин может уяснить для себя смысл всех земных реальностей и избавиться от тяжкого бремени культурного синтеза без Бога.

Если начинать мыслить по-новому, то нет иного средства, кроме выхода из эпистемологической игры, навязываемой нам в течение многих десятилетий.

Необходимо перейти от модели производительности к парадигме дара, от холодного научного объективизма к живой атмосфере метафизического реализма, не признающего над собой методологического империализма или произвольных выводов. Следует отказаться от движения вспять, дистанцироваться от тех, кто претендует на достоверность, предаться свободе, предвосхищающей отдаче себя силам любви к истине. «Любовь есть первоначальный дар», — писал Фома Аквинский, обращаясь к Духу Иисуса. Без милосердия нет любви, невозможен социальный союз, первоначальное гнездо гражданской жизни. Но, говоря о любви, нельзя не сказать, что человек был сотворен мужчиной и женщиной. Тайна полового деления человеческого существа стала неразрешимой, нерасшифрованной загадкой, которую не помогут раскрыть никакие спекуляции вокруг детородной силы. Но — и это главное — тридцать лет так называемой «сексуальной революции» совсем не приблизили нас к теологическому ключу этого таинственного человеческого удела. Ключа к любви супружеской, способности оставаться верным исключительно одной личности, любить эту личность и плоды взаимного союза.

Новый способ мышления есть ничем не обусловленная жажда истины о человеке, мужчине и женщине. Когда мы стремимся овладеть истиной, она уже владеет нами; и если мы ее открываем, то и она открывает, каковы мы. Важно не то, как мы пользуемся истиной, а то, что она делает из нас, точнее, какими она нас делает. Динамика отношений здесь соответствует прочтению великой книги — углубляясь в эту книгу, входя в нее, мы уже можем сами отвечать на вопросы, в ней затронутые. В этом суть гуманитарного образования: когда мы изучаем некоторые книги, они меняют нашу суть, делая нас лучше. Прежде всего, это, разумеется, Евангелие.

Исторический перекресток, на котором мы находимся, показал, что все прежние способы действовать и трудиться исчерпали себя; но именно это и есть возможность того, чтобы возник и процвел новый способ мышления. Крах коммунистической системы особенно ясно показал исчерпанность прежних идеологических конструкций. Однако глубинные основы кризиса коренятся именно в капитализме, в отсутствии солидарности развитых стран со странами «третьего мира» включая Восточную Европу, близкую по своему культурному богатству к Западу. Именно в развитых странах существуют расизм, безработица, аборты, развращение малолетних, легализация так называемых фактических браков и общая деградация жизни больших городов. Да, в конце концов, и просто разложение власти и власть денег, ухудшение качества образования, пренебрежение гуманитарными знаниями, распад семьи.

«Модернистский проект» с его обещаниями механического счастья исчерпал себя и более не восстановим. Даже Юрген Хабермас, призывавший к радикализации всего современного, теперь утверждает, что соединительная ткань разорвана, а энергия утопий истощена. Изменения, в которых мы нуждаемся, не являются чисто риторическими операциями и технократическими изменениями отношений между государством и рынком по типу столь желанных, но ограниченных мер в рамках Европейского Союза. Мы должны вообще изменить соотношение между политическим и экономическим измерениями, обратившись к забытым ресурсам гражданского общества, которые сегодня подавлены своего рода колониализмом государственного аппарата. А это требует, в свою очередь, нового гражданского гуманизма и совершенно новых культурных проектов, обращенных к рядовым мужчинам и женщинам и включающим их в такую общность, которая доселе была им неизвестна.

Реальная возможность проявления энергий личности на переломе эпох может открыться только вместе с решительным изменением технологий. Речь идет о переходе от индустриального общества к обществу познания. Уже почти тридцать лет в обществе происходит молчаливая революция36, проявлением которой являются «постматериалистические» требования высокого уровня, выдвигаемые различными кругами инакомыслящих.

Как мы полагаем, только появление новых технологий познания и информации сделало общественно значимыми четыре основные формы так называемого «восстания областей жизни»: экологизм, феминизм, пацифизм и национализм. Экологизм перестал быть неоромантическим требованием и превратился в необходимость, поскольку необходимыми стали «чистые технологии», а разрушение окружающий среды приобрело катастрофический характер. Феминизм, понимаемый как требование участия женщин в общественной жизни, превратился в серьезную силу с тех пор, как профессиональная компетенция перестала быть соединенной с агрессивностью темперамента и физической силой, но все более связана с умением работать в коллективе, со способностью к общению, с ощущением качества и корпоративной культурой. Необходимость отказа от военного насилия стала очевидной (хотя и трудно осуществимой) задачей, когда концепция абсолютного национального суверенитета преодолевается интернационализацией международных связей и глобализацией экономического обмена. Что, в свою очередь, позволяет преодолеть «государство-нацию» как единственную модель политической конфигурации и одновременно делает жизнеспособными внегосударственные национальные модели в рамках политических сообществ и международных экономических блоков.

Конечно, ясно, что эти движения двойственны и включают в себя патологические элементы. Но важно подчеркнуть, что все четыре имеют общую тенденцию к выделению особого и своеобразного, к сближению людей и отказу от насилия, к инициативе отделенных друг от друга социальных групп по сближению в духе солидарности. Это есть плодородная почва, которая, если соответствующим образом использовать средства массовой информации, способна рождать идеи, приближающие нас к новому способу мышления.

Такой способ предполагает диалогическую гармонизацию множественности методов и предпочтений. Аналогическое, подвижное мышление предполагает, скорее, игру дополнительностей, чем диалектику противоположностей. Солидаристское мышление, при котором к другому относятся как к самому себе, приходит на смену отчуждению, взгляду на себя как на другого. Интегральное и открытое мышление, внимательное к тональностям, оттенкам, различиям и вариациям, не позволяет перейти ни в чистую количественность, ни в редукционизм. Такой способ означает видение мира людей в их неповрежденном достоинстве чад Божиих, объединенных Воплощенным Словом. Это и есть новый способ мышления.

 

Симпозиум: Христос — источник новой культуры для Европы на заре нового тысячелетия

Газета Протестант.ру

Добавить комментарий