Русская Православная Церковь отказывается становиться институтом гражданского общества России


Владимир Кржевов

Я хотел бы начать со своего рода вступления, которое, на мой взгляд, очень точно выражает существо тех проблем, которые здесь должны обсуждаться. Это сцена из знаменитейшего романа Александра Дюма «Двадцать лет спустя». Тот эпизод, который, как я думаю, вы помните, – мушкетеры после неудачной попытки спасти короля Карла I возвращаются домой на заминированном корабле, и их слуги, желая утолить жажду, пытаются из бочек, в которых якобы находится портвейн, тайком набрать кувшин вина. И вот между двумя персонажами этого романа происходит следующий знаменательный диалог: младший слуга, еще неопытный Блезуа, спрашивает, а можно ли вообще украсть вино у ближнего своего, это вроде бы как запрещено Священным Писанием, на что опытный мародёр Мушкетон отвечает: «Ты совсем ещё ребёнок, Блезуа, … Скажи-ка, где в Писании сказано, что англичанин твой ближний?» Вот в этом пассаже легко и непринуждённо выражено существо огромной проблемы, потому что некоторую общность можно обозначать, скажем, как «христианский мир» или «христианское сообщество». Но в действительности эта общность оказывается единой только по названию, а внутри неё проходят очень мощные разделительные линии, обусловленные целым рядом факторов. И вот о значении этих факторов я бы хотел предложить вам поразмышлять.

Для нашей сегодняшней темы особенно важно, что в демократическом государстве религиозные общности, будучи добровольными объединениями верующих, входят в гражданское общество в качестве одной из его структурных составляющих. Церковь в этом случае понимается как организационная форма существования религиозных общностей. (Заметим в скобках, что в обществах сословных и объединения верующих, и особенно церковь обладают рядом важных отличий.) Соответственно, внутри церкви выделяются паства (прихожане) и священнослужители на всех уровнях церковной иерархии, если таковая имеется. Если же мы обращаемся к протестантским формам религиозной организации, то там организационные структуры либо совсем не иерархичны, либо мало иерархичны, но с очень высокой потенциальной мобильностью.

В обществе должна быть какая-то культурная интеграция, какая-то система культурных координат, позволяющих людям объединиться даже в условиях сильной стратификации, когда подавляющее большинство обречено на жизнь в качестве зависимого и эксплуатируемого социального слоя. Исторически такая задача, решалась, как известно, средствами религии, так как сакрализация господства, сакрализация иерархического социального порядка – это для тех условий наиболее эффективный, «естественный» способ её решения. Поэтому когда и если вероучение приспособлялось для оправдания и обоснования неравенства сословий, утверждая, что таковое установлено от Бога, а высшая воля требует исполнять долг, предписанный каждому его сословной принадлежностью, религия как специфическая форма мировоззрения и церковь как организация неизбежно становились государственной религией и господствующей церковью.

В этой связи я хотел бы уточнить очень важный момент. Дело в том, что в этой своей форме церковь – независимо от намерений отдельных адептов и проповедников учения – необходимо превращается в элемент политической системы. Отсюда, кстати, и сильнейшая борьба между церковью и государством. Борьба вполне объяснимая, потому что речь идет о двух обособленных институтах, которые занимают одну и ту же ролевую нишу. Конкуренция в таком случае неизбежна. Суть не только и не столько в якобы всегда присущей людям «воле к власти», в стремлении доминировать во что бы то ни стало – это всё моменты важные, но вторичные, производные.

Главное в другом – одна и та же функция, одна и та же социальная роль выполнялась двумя обособленными институтами. Весьма знаменательно поэтому различие путей разрешения конфликта между ними. В одном варианте, западноевропейском, католическом, после долгих веков борьбы церковь становится обособленным институтом, надгосударственным объединением верующих. И это обуславливает её специфические отношения с государственной властью в каждом конкретном случае. А в восточно-христианском варианте, в Византии, а впоследствии в Московском царстве и Российской империи эту же задачу решают, просто инкорпорируя церковь в состав государственного аппарата.

В этой связи я хотел бы привлечь ваше внимание к одному очень важному, на мой взгляд, соображению. По мысли Ф. Энгельса, католическая церковь была высшей санкцией феодального общества, и, по мере того как феодальное общество сначала размывалось, а потом распадалось, церковь, естественно, эту свою функцию теряла. Подобные изменения были и важным фактором, и следствием того процесса, начало которому было положено Реформацией. Когда анализируют Реформацию, следуя в основном идущей от Макса Вебера традиции, сосредотачиваются на опыте переосмысления христианской догматики и смене этической доминанты. Обыкновенно в центре внимания – его знаменитая «Протестантская этика…», модификация вероучения как фактор формирования капиталистических отношений и проч. Во всё это я не буду углубляться.

Но, на мой взгляд, у Реформации есть еще один очень важный аспект, о котором, насколько мне известно, мало кто писал, во всяком случае, явным образом. Речь о том, что одним из конечных следствий Реформации стала утрата Церковью качества политического института и превращение ее в элемент гражданского общества (естественно, там, где такое общество сформировалось). Другими словами, одним из моментов становления буржуазно-демократического общества является утрата Церковью непосредственных властных прерогатив в масштабе всего государства, чему соответствует превращение религии в частное дело граждан.

Наряду с этим мало-помалу утверждается веротерпимость, т. е. межконфессиональные отношения на деле регулируются принципом, который ранее, если даже и декларировался, то практически не применялся – принципом свободы совести. Конечно, его приятие первоначально также мотивируется религиозными соображениями. Но всё же совершенно замечательна максима Мартина Лютера: «Никто не может быть принуждаем к вере». Она явно идёт вразрез со всем предшествующим опытом, во всяком случае опытом преобладающим. Потому что этот опыт выражался, собственно, в пресловутом афоризме: «Чья власть – того и вера». В условиях средневекового сословного общества это понятно, поскольку конфессиональная принадлежность рассматривалась в значительной мере как свидетельство политической лояльности. Отсюда правоверие индивидов устанавливалось не возглашением «Credo» и уж тем более не искренним приятием «истин веры», а прежде всего формальным удостоверением «благочестия», получаемым от официальной государственной церкви. Соответственно, «еретики» – это прежде всего нелояльные подданные, враждебные государству и церкви диссиденты, в каждый момент готовые выступить против существующих порядков.

«Еретичество», таким образом, было закономерным следствием неравенства и угнетения, санкционируемых господствующей церковью, и являло собой оборотную сторону медали казённого единоверия. Хорошо известно, что одна и та же религия, одни и те же священные тексты могли использоваться для обоснования прямо противоположно направленных намерений и действий. Религиозные ереси чаще всего «ереси» потому, что их адепты ставят под сомнение справедливость существующих порядков, легитимизируя и направляя участие своих последователей в протестных движениях. Таким образом, мы также имеем дело с легитимацией, но это другая её форма, это легитимация протестов, легитимация программы изменений, в которых нуждается неправедное общество и его власти предержащие. Появление таких разнонаправленных толкований одного и того же вероучения вполне естественно в условиях жесткой иерархии и жесткого принуждения, когда единоверие в сильной степени достигалось средствами репрессивной политики. Известно, что этот опыт, к сожалению, является характерным и для России.

Ряд этих общих соображений позволяет перейти к особенностям России с точки зрения ее политической и социально-экономической интеграции. Характерной чертой нашей истории было то, что с момента своего возникновения в качестве суверенного государства главную роль в интеграции общества играл собственно политический фактор. Что же касается интеграции экономической, то и она в основном обеспечивалась усилиями «властной вертикали», при главенствующей роли центрального правительства. Горизонтальные связи были существенно менее выражены, в основном оставаясь в пределах локальных территорий, а вот все, что касалось консолидации в масштабах всего государства, всего политически организованного сообщества, совершалось посредством деятельности центрального аппарата власти, во имя обеспечения лояльности охотно прибегавшего к репрессиям.

Отсюда те черты, что ярко выделяют нашу культурно-историческую общность. Это сильно выраженная гетерогенность культурного пространства, которая, конечно же, имела еще одно, этническое измерение, сильно её усугублявшее, так как Россия практически всегда была полиэтническим государством. И, как понятно, полиэтничность и поликонфессиональность существенно усложняли обретение подданными государства общих культурных черт. Надо сказать, что тот способ решения этой проблемы, что традиционно применялся российским государством, российской политической и церковной властью, в тех исторических обстоятельствах, наверное, был единственно возможным или, во всяком случае, наиболее вероятным, но он был чрезвычайно неэффективным, поскольку требовал больших затрат – и материальных, и интеллектуальных.

Государство для своей легитимации использовало в основном только одну систему «идеологических координат», или, пользуясь выражением социолога Б. Дубина, тех «универсалистских санкций», которые необходимы для стабильного и эффективного функционирования общественных институтов. В Московской Руси и затем в Российской империи эта роль была возложена на «державное православие», которому в силу этого автоматически обеспечивались значительные привилегии. Инкорпорированные в империю неправославные общности тем самым неизбежно дискриминировались – в разной степени, но дискриминировались. По тем же основаниям практически спонтанно возникала дискриминация и по этническому признаку. Именно здесь коренится по сути некорректное, но, увы, очень привычное для нас отождествление двух достаточно разнородных характеристик групповой принадлежности – собственно этнокультурной и конфессиональной, когда утверждается, что «истинный русский» – это обязательно православный, причём даже не всякий, а только «правильно верующий», т. е. прихожанин РПЦ. Православие, скажем, старообрядцев или «сектантов» если и не отрицается автоматически, то, во всяком случае, ставится под сомнение.

Важно видеть, что проблемы правового статуса тех или иных религиозных общин играли здесь решающую роль. Ну и плюс к тому утверждалась сильно завышенная самооценка – со времен поставления Патриарха на Москве – формально при Федоре Иоанновиче, а в действительности, как вы знаете, усилиями Бориса Годунова – утвердилось представление о том, что Россия – это единственное оставшееся во Вселенной Православное Царство, Святая Русь. Подобные умонастроения напитывались идеей «Третьего Рима», где соприсутствовал ещё тот важный мотив, что, дескать, два Рима пали, третий стоит, а вот четвертому не быть. Это положение идеально служило обоснованию мессианских настроений и претензий. На мой взгляд, отсюда растут и этим по сию пору подпитываются многие черты того, что не совсем внятно именуется «государственнической идеологией» – в её превращённой, конечно, форме. А неправославные общности, как уже сказано, становились дискриминируемыми. Напомню, что даже в официальном языке, в том числе языке юридических документов, использовались термины «иноверец» и «инородец». Это было не просто выражением отношения к соответствующим группам – прежде всего это были характеристики их правового статуса.

Преимущественные права принадлежали не просто православным, а прихожанам Русской православной церкви. Известно, что, например, старообрядцы – на мой взгляд, если не вдаваться в догматические тонкости, также вполне православные – указом Петра I принуждались к двойному налогообложению. Вот вам простейшее свидетельство того, что действительно имела место дискриминация. На государственную службу принимались по преимуществу принадлежащие к РПЦ православные, высших степеней служебной карьеры могли достичь они же. Такой в этом смысле примечательный факт: печально известный граф Бенкендорф смертельно боялся, что государю-императору Николаю I станет известно о его тайном переходе в католичество. Так он с этим страхом и умер. И этот эпизод его биографии стал известен уже после ухода и того, и другого из жизни. Но нельзя не сказать и о том, что со временем в глазах общества очень прочно укоренился определённый способ идентификации и самоидентификации. В этой связи напомню примечательный эпизод из рассказа А.П. Чехова «Дама с собачкой», когда его герой Гуров, заметивший, что фамилия Анны Сергеевны по мужу фон Дидериц, спрашивает, ни немец ли он, а она отвечает очень характерно: «Нет, он православный». То есть в массовом сознании и даже в сознании образованного сословия едва ли не автоматически срабатывал стереотип отождествления православия и русскости. И это обстоятельство, как сказано, активно эксплуатирует уже современная церковь.

Наряду с этим есть еще один мотив, о котором тоже хотелось бы сказать несколько слов. В культурном плане православную общность России, даже и в прошлом, никак нельзя считать однородной; при этом на множестве различных локальных вариантов все-таки можно выделить две основные формы. Исследования показывают, что до революции православие, практикуемое жителями больших и средних городов, довольно ощутимо отличалось от того, что получило название православия «народного», крестьянского по своему существу, поскольку тогда основная масса тех, кого называли «народом», это были крестьяне. А в крестьянском православии – оставляя в стороне сектантские, протестные верования – был ощутим сильный привкус язычества и таковой же обрядности. Я тут вам разложил по столам поэму Николая Клюева «Заозёрье», в которой очень наглядно и образно представлено, чем было в действительности это крестьянское православие. Если вы ее почитаете, вы сами в этом легко убедитесь. Это сугубо языческие верования, облачённые в христианскую форму. И совершенно понятно, почему они так глубоко укоренились, ведь они замечательно соответствовали повседневной жизни крестьянства, его способу существования. Но всё это теперь принадлежит истории, поскольку ни того крестьянства, ни живой его культуры в современной России больше не существует.

Но этим дело не исчерпывается. Когда мы говорим о православии, то можем уверенно различать ещё и православие рафинированных интеллектуалов, богословов, таких как С. Булгаков, П. Флоренский, С. Аверинцев, и их почитателей и последователей. Но, к сожалению, было (и есть) нечто совсем иное – православие охотнорядцев. А ведь они тоже с полной уверенностью считали себя православными, укоренёнными в этой самой пресловутой «русской духовности».

Сказанное мною подтверждается оценками ряда исследователей этой проблематики. Вот, например, что замечает один из них, Николай Митрохин. В интервью с Яковом Кротовым, ведущим передачи на радио «Свобода», он говорит: «Что касается общего распространенного мнения, что народ в Росси православный, у меня лично очень большие сомнения. Я считаю, что православных в Росси очень мало, и было мало, возможно, даже в предреволюционную пору. Т. е. сейчас, при практических исследованиях глубоко русских регионов, типа Рязанской области, всплывает деревня, в эту деревню зовут священника. И какая-нибудь баба Катя говорит: «Не хочу священника на похоронах. Мы сами хороним»». Такого рода свидетельств очень много. Они, кстати, были собраны исследователями русской деревни ещё в конце XIX – начале XX века, в частности там отмечен очень характерный мотив резкого неприятия многими крестьянами священников, которые мужиками расценивались скорее как агенты правительства, как некое чужеродное включение в крестьянский мир. И тому были основания.

Вот, например, есть интересный очень доклад приходского деревенского священника, который пишет своему епископу, что мужики его деревни не ходят к исповеди. Это примерно 80-е годы XIX века. Следует типичная реакция властей – епископ обращается в администрацию, администрация присылает роту солдат, крестьян секут, и после этого они выстраиваются на исповедь к священнику. Всё это, на мой взгляд, позволяет более верно судить о православии как об «основе русской духовности», как недавно говорил Патриарх Кирилл. Он рассуждал о том, что есть некий культурный код, некая культурная матрица, которая выработалась исторически и позволяет успешно решить задачу единения всех россиян. А сейчас мы де испытываем сильное давление со стороны чужеродной культуры, которая несёт с собой угрозы, якобы намеренно обесценивая наше культурное наследие и разрушая единство страны. Поэтому исторически обретённый культурный код следует всячески охранять и поддерживать, и тогда он послужит основанием для разрешения наших текущих задач. Ну, как практически применялся этот «культурный код», который бережно был храним и лелеян правящими архиереями православной церкви, я попытался охарактеризовать, цитируя выдержки из «Определения Священного Синода» в отношении графа Льва Николаевича Толстого. Этот опус, на мой взгляд, показывает меру всей той благостности, гуманности и кротости христианской, которую на деле демонстрируют в данном случае церковные иерархи.

Ведь сейчас речь идет о том, что нам, собственно, предлагают ни что иное, как «возвращение» к православию как надёжной основе интеграции нашего современного общества. У меня это вызывает очень большие сомнения, более того, опасения, потому что, как я полагаю, в современном состоянии ни православная церковь, ни другие наши т. н. «традиционные конфессии» не в состоянии обеспечить решение этой задачи, хуже того, при определённых условиях они скорее могут стать катализаторами разобщения и противостояния религиозных общин. Здесь полная аналогия с политикой в сфере национальных отношений, проводившейся в советское время, когда провозглашались одни цели и намерения, провозглашался «пролетарский интернационализм», а на деле практиковалось политическое противопоставление наций, о чем хорошо написано в одной из статей В.С. Малахова, посвященной проблемам национальной политики.

Далее я резюмирую свое выступление. Конечно, мы сейчас стоим перед задачей формирования гражданской нации, и продвигать этот процесс нужно целенаправленными усилиями, потому что сама собой она не создаётся. А одной из составляющих этого процесса является деятельность, направленная к размыканию религиозных сообществ, к достижению их открытости через утверждение веротерпимости и принятие принципа свободы совести. Это также предполагает определенную практику. Но, увы, руководство РПЦ демонстрирует прямо противоположные устремления. Приведу очень характерный пример. Несокрушимая позиция верхушки РПЦ – это противодействие так называемому «прозелитизму» иных христианских конфессий. Утверждается, что есть т. н. «каноническая территория», на которой они считают себя полными господами и хозяевами, и никого они сюда пускать не хотят. Конечно, ничего общего с принципами веротерпимости, свободы совести это не имеет. Это один из примеров той стратегии, той политики, которая, на мой взгляд, усугубляет разрывы в обществе. А оснований для этих разрывов хватает и без этого.

Поэтому надо также вспомнить о том, что говорилось в стенах этого почтенного учебного заведения года два назад, на конференции, посвященной теме «РПЦ и модернизация». В центре внимания участников была проблема реформирования церкви. В РПЦ есть сторонники такого реформирования, правда, их позиции очень слабо выражены, а сами они не очень хорошо организованы. Одним из представителей движения за реформирование церкви в том направлении, о котором я говорил, т. е. в направлении её превращения в институт гражданского общества с полным отказом от политических притязаний, является священник Александр Борисов. Но он, к сожалению, в церкви фигура не влиятельная, а скорее маргинальная. А вот лейтмотивы и доминанты политики церковной верхушки, дополняемой деятельностью активистов так называемой «православной общественности», они, как сказано, совершенно другого порядка и другой направленности. По сути дела, несмотря на декларативные опровержения, на часто звучащие уверения, что ничто подобное не имеет места, РПЦ стремится восстановить для себя статус государственной церкви, что, на мой взгляд, очень опасно, потому что, если даже нет такого прямого умысла, это всё равно повлечёт дискриминацию всех остальных религиозных общностей (да ведь такая дискриминация уже имеет место).

Большевики, конечно, допустили страшную ошибку, когда они, стремясь к освобождению людей, начали искоренять религию. Это никогда ни к чему хорошему не приводило и не приводит – только к конфликтам, к тому, что возникает ожесточение. Этим сейчас очень ловко пользуются церковные публицисты, работающие в парадигме «атеизм – это заведомо плохо, а религия, вера – заведомо хорошо». На самом деле, это в корне неверная позиция, потому что в этом смысле подлинно хороша только свобода совести, когда человек может сам выбирать мировоззрение, а сделанный выбор никак не сказывается на его социальном статусе, не ущемляет прочих его прав и свобод. И гражданское общество консолидируется ровно в той мере, в какой этот принцип становится общепризнанным.

 

Фонд Либеральная миссия

Дискуссия: Религия и церковь в процессе формирования гражданской нации в современной России

liberal.ru

Добавить комментарий