Император Павел – как неудачный реформатор европейской направленности


АЛЕКСАНДР АХИЕЗЕР Игорь Клямкин Игорь ЯКОВЕНКО

Павел был первым российским императором, который попытался соединить светскую державную идентичность с религиозной и противопоставить их синтез европейскому либерально-просветительскому вольнодумству, чреватому революциями. Он официально провозгласил себя главой церкви, на что не решился даже его прадед Петр I, объявил о своем намерении отправлять религиозные службы, поднял статус священнослужителей и даже — вопреки канону и несмотря на их сопротивление — заставлял принимать от него государственные ордена. Вместе с тем Павел видел себя не только первосвященником, но и полководцем, олицетворявшим петровский идеал армейской упорядоченности и персонифицирующим державную мощь России. Но такое соединение двух идентичностей выталкивало Павла за пределы православия, влекло к растворению его в христианстве в целом. Учитывая, что впоследствии та же тенденция проявится и у Александра, ее вряд ли правомерно объяснять лишь индивидуальными особенностями своевольного правителя.

Державная идея, воодушевлявшая Павла, в революционную эпоху не могла не трансформироваться в идею российского доминирования в Европе, призванного гарантировать ее, а значит и Россию, от революций. Но оно заведомо не могло быть принято европейскими народами как доминирование православия; оно могло быть осуществлено только на основе духовно-религиозной общности. Принятие Павлом поста гроссмейстера мальтийского католического рыцарского ордена, который был предложен ему членами ордена после захвата Мальты наполеоновскими войсками, символизировал претензию на общехристианскую роль России и ее правителя: в письме к римскому папе император квалифицировал свой шаг как «выдающуюся услугу Вселенной». Так державная идентичность в лице русского царя вступала в открытый конфликт с идентичностью православной, причем последняя не отодвигалась в сторону на петровский манер, а растворялась в другой, более широкой идентичности, которая русской идентичностью не была и стать ею не могла.

Намерения Павла были, безусловно, благими. Он хотел дисциплинировать разболтавшееся при его матери дворянство и восстановить базовый служилый консенсус, разрушенный екатерининскими жалованными грамотами. Большинство привилегий, дарованных дворянам, было отменено, их государственные обязанности увеличены, а наказания за неисполнение этих обязанностей ужесточены. Ряд мер призван был защитить крестьян от произвола помещиков. Вводилась также ответственность офицеров за жизнь и здоровье солдат, запрещалось использовать их труд в дворянских имениях, рядовому составу было разрешено подавать жалобы на злоупотребления командиров. И еще много чего сделал Павел за свое четырехлетнее правление, пытаясь восстановить базовый служилый консенсус. Но при этом понимал, что одним лишь принуждением желаемый социальный порядок установить не получится, что нужна духовная предрасположенность людей к добровольному принятию идущих от императора предписаний. Эту задачу он и решал, обращаясь к религии. Но задача оказалась нерешаемой. Во всяком случае, избранное средство справиться с ней не помогло. Не только во внутреннем, но и во внешнеполитическом ее содержании, в котором российская державная идея оригинально сочеталась с идеей европейской.

Намереваясь вернуть религии государственную роль, утраченную после церковного раскола и петровских реформ, Павел отказывался не от европеизма как такового, а от либерального европейского идеала своей матери во имя утверждения идеала средневекового. Будущее Европы и России он искал в прошлом. Рыцарская традиция насаждалась им в стране, которая этой традиции никогда не знала, ради духовно-нравственного подчинения дворянства, успевшего за предыдущее царствование почувствовать вкус свободы и свободомыслия. Рыцарские понятия о чести, преданности, благородстве, иерархической субординации и дисциплине должны были сплотить дворян вокруг трона и заставить их служить ему не по принуждению, а по внутреннему побуждению. И если из всей этой затеи ничего не вышло, то не только потому, что средневековая Европа стала к тому времени невозвратным прошлым.

Дело еще и в том, что насаждавшееся Павлом европейское средневековье не было европейским. Во-первых, к рыцарству ему приходилось дворян принуждать. Во-вторых, рыцарская честь ничего общего не имела с «беззаветным служением», к которому император хотел вернуть русских дворян, получивших право не служить. Ведь рыцарская преданность господину (сюзерену) предполагала службу именно «по заве-ту», основываясь на взаимных правовых обязательствах сторон. Поэтому заведомо нереализуемый проект Павла, стоивший ему жизни, интересен не столько сам по себе, сколько как первый (но не последний) в России опыт соединения двух идентичностей — державной и религиозной, сопровождавшегося размыванием последней.

 

Александр Ахиезер, Игорь Клямкин Игорь Яковенко. История России: конец или новое начало? МОСКВА 2013

Газета Протестант.ру

Добавить комментарий