Религиозно-философская идея целостности против западного разделения между свободой и порядком


В.Н. ЛАЗАРЕВ

Идея цельного знания в русской философии, начиная с Хомякова и Киреевского, вырастала и развивалась в ходе критического осмысления отвлеченного рационализма. Гегель был для них только одним из ярких примеров характерного для Запада типа мышления, и далеко не только философского. Оба мыслителя, положившие начало славянофильской традиции, взялись ответить на потребность русского сознания в создании «синтетической» религиозной философии, в которой целостность должна быть и исходным пунктом, и целью, и данностью, и заданием. На этой стезе разрабатывали идею цельного знания Киреевский — с чисто философской точки зрения, и Хомяков — также с теологической. Наибольшая целостность жизни возможна, по Хомякову, лишь в недрах Церкви, в ее соборном лоне, и лишь цельной душе, получившей нормальное религиозное воспитание, доступен способ подлинного постижения такой целостности.

Жизнь Запада, включая в первую очередь его религию, католическую и протестантскую, не смогла в достаточной мере проторить путь такому познанию. Жизнь эта предстала перед славянофилами в ее непреодолимом расколе. С одной стороны — рассудочное единство романского начала, в котором отчетливо очерчивались окостеневающие рамки обязательной для всех системы мысли, так что и религиозное вдохновение угашалось в непоколебимых, мертвенных формулах рассудочного богословия. Вследствие этого и личность доводилась до уровня «экземпляра» некоторого социального вида и превращалась «в невключимого члена всемогущей организации, в покорного адепта всеразрешающей доктрины»6.

А с другой стороны, реакцией против простирающейся на европейскую жизнь холодной, абстрактной власти, не только символизируемой папизмом, но и фактически пронизывающей душевный строй христиан, была лютеровская реформация. В ней ознаменовался и выразился германский дух — с началом свободы, с идеалом самоопределения и мощного индивидуального утверждения. В социальной жизни германских народов место всеохватывающей и единообразной организации католичества, властно утесняющей внутреннюю жизнь индивидов, заступало раздробление общества на замкнутые монады, независимые и самоопределяющиеся ячейки. Каждый противопоставляет себя всем и каждому и чинит изнутри свой произвол, сдерживаемый лишь зыбкими внешними рамками. Бесповоротно утверждается своеволие индивидуального рассудка. Вот что в западном развитии обнаруживает себя как противоположную католицизму крайность. В ней славянофилы видели дополнение и одновременно продолжение все того же западного развития. Иван Киреевский решительно поставил точки над «i»: произошло раздвоение в самом основном начале западного вероучения, из которого развилась сперва схоластическая философия внутри веры, потом реформация в самой вере и, наконец, философия вне веры. Первые рационалисты были схоластики: гегельянство — их потомство7.

Своим историко-критическим анализом жизни Запада и осмыслением ее в этом духе славянофилы были приведены к пониманию того, что жизнь эта строилась на непримиримом дуализме внутренне несогласуемых друг с другом начал, постепенно раскрывая в процессе развития «свое двусмысленное и потому беспомощное лицо» (Г.В. Флоровский). Приспосабливанием к такой противоречивой двойственности стало принятие Западом половинчатой срединной позиции, отстраняющей в неопределенную даль бессильную надежду на примирение противоречий. В европейской жизни восторжествовал «рационализм». Из него родилась «разорванность», тяготящая самих людей Запада. Славянофилы не только выявили фактический диссонанс европейской жизни, но и показали невозможность его преодоления и примирения без перехода на совершенно новую духовную почву.

До Хомякова и Киреевского Православная Церковь воспринимала полемику католичества и протестантизма в той постановке вопросов, в какой они стояли на Западе. Мы так и оставались бы вполне на той же самой почве противостояния, принимая либо антилатинскую свободу без латинского единства, либо антипротестантское единство без протестантской свободы. Заимствованный от Запада рационализм со всею выработанной им системой доказательств так и продолжал бы служить «оружием против нас же самих, на пагубу нам» (Ю.Ф. Самарин). И потому Хомяков поднял голос не против вероисповеданий латинского и протестантского, а против рационализма, распознанного им в этих исходных западных его формах.

Антитезу одновременного существования незыблемых гарантий порядка и свободы индивидуальности от стесняющего гнета организационных сил западная мысль не сумела преодолеть и не смогла превзойти, потому что стороны этой антитезы брались отвлеченно. Рационализм способен зафиксировать это, но бессилен преодолеть. Также и относительно других проявлений общей разорванности: монархический деспотизм — анархическое человеко-божество, косная система — необузданное своеволие мысли и эксцессы чувства, насилие во имя закона — насилие ради прихоти. Из этого ряда противоречий в сфере разума исхода нет. В логически-систематичном жизнеустройстве неизбежно «либо свобода терпит изъян, либо под порядком пошатнутся устои» (Г.В. Флоровский).

Формула Хомякова: «Единство в свободе и свобода в единстве», энергично поддержанная потом Вл. Соловьевым, должна навести на мысль, что преодоление западной раздвоенности и противоречивости не было просто отвержением. Действительное преодоление не могло осуществляться с легкостью и не должно было стать голым отрицанием.

Западная культура у нас, как известно, со времени Петра Великого, оказалась вовлечена в исконный русский ритм жизни, захватила часть русской стихии и стала вызывать сильнейшие «возмущения» духа. Разлады и борения Запада перекинулись на русскую почву, сделались внутренним вопросом для русского сознания и русской совести.

В полемических сочинениях, в бесконечных спорах Хомяков пытался преодолеть разлады — и наши внутренние, и то раздвоение, которое пришло к нам с Запада. Он мог выстоять в упорных схватках с идейными противниками лишь ощущая за спиной не гегелевскую школу диалектики, но незыблемую твердыню веры. Хомяковская твердыня — Православная Церковь. При такой надежной основе нечего опасаться соприкосновений с Западом, в противостоянии ему эта основа не понуждает с порога его отвергать. Стоит очертить ближе складывающееся при этом непростое к нему отношение.

Люди европейски образованные, славянофилы, относились к Европе с внутренним антиномизмом: и влеклись к ней, и видели в ней великую духовную опасность, и любили, и ненавидели, и признавали, и отрицали в одно и то же время. Славянофильская двойственная оценка Европы и как «гниющего Запада», и как «страны святых чудес» (выражение А.С. Хомякова в стихотворении «Мечта», 1835 г.), вполне соответствует внешнему и внутреннему распадению Западной Европы на два враждующих стана.

Освоение западной культуры в России не могло оставить в стороне, не могло не сделать внутренним достоянием и заботой недуги заимствованного образа жизни, но славянофильская среда не могла оставить их неосмысленными. Запад был отвергнут не безусловно и напрочь, и уж никак не из-за чужеплеменности или далекости от славянской культуры, а как превзойденная уже ступень всемирно исторического восхождения «в сиянье правды вечной». Если превзойденная ступень, внутренне антиномичная и противоречащая новой ступени, не охватывается последующею, то эта последняя ступень сама станет претерпевать внутренний ущерб из-за отсутствия целостного единства с первой.

Антиномичность в ней признается, но только как промежуточный, переходный момент. Она должна быть зафиксирована, но в ней не следует успокаиваться и подолгу пребывать. Иван Киреевский и не задерживается на этом пункте. Он очерчивает перспективу дальнейшего продвижения. Истинное начало должно не оставлять противоречия в душе человека, а, охватив собою, ввести их в собственные границы, подчинить собственному превосходству, сообщить этим противоречиям свой, истинный смысл. Тогда и западные «начала» предстанут в ином свете, преображенными, появится адекватный на них отклик, должное отношение к ним, положительное, к которому взывал Киреевский8.

 

Примечания

6    Флоровский Г.В. Из прошлого русской мысли. М.: Аграф, 1998. С. 3738.

7    Грехи протестантизма славянофилы выводили из грехов католичества. Излагая таким образом славянофильский взгляд, Бердяев в 1912 г. сам вторит Ивану Киреевскому: «Уже католичество допустило господство отвлеченного рассудка в схоластической философии и теологии, там уже началось рассечение духа и <рассечение> целостного разума» (БердяевН.А. Алексей Степанович Хомяков. С. 79).

8    «И что, в самом деле, за польза нам отвергать или порочить то, что было или есть доброго в жизни Запада? Не есть ли оно, напротив, выражение нашего же начала, если наше начало истинное? Вследствие его господства над нами все прекрасное, благородное, христианское по необходимости нам свое, хотя бы оно было европейское, хотя бы африканское. Голос истины не слабеет, но усиливается своим созвучием со всем, что является истинного где бы то ни было» (Киреевский Н.В. Критика и эстетика. М.: Искусство, 1998. С. 200). Несомненно, что в восприимчивости славянофилов к западной культуре сказалась и всемирная отзывчивость — одна из основных черт характера русских людей — искание ими последней правды, где бы она ни была. Не ради одного только возрастания своего национального духа, не за счет духовного ограбления других народов, а ради них.

 

ФИЛОСОФСКИЕ НАУКИ 3/2011

Газета Протестант.ру

Добавить комментарий