Революция в СМИ: торжество социальных сетей


Василий Гатов

 

За последние 15 лет перемены в отрасли медиакоммуникаций, прогресс используемых в ней технологий и модификация общественного отношения к получающейся контентноинституционально-технологической совокупности радикально изменили многие конвенции как в мире, так и в России.

Профессионально занимающиеся прогнозами специалисты знают, что именно в 10-15-летнем интервале доля «попаданий пальцем в небо» наиболее высока, потому что моделируемые тренды за десять лет успевают оформиться в массивные явления (или бизнесы, или политические силы, или социальные практики). Одновременно в том же периоде человеческая память еще хорошо сохраняет детали о состоянии в исходной точке (что позволяет наделять прогноз свойствами провидения — «как он мог это знать?!»).

За «отчетный период» в жизни глобального сообщества, по крайней мере в части медиакоммуникаций, доминировали тренды, которые в начале 2000-х годов не были осмыслены и не могли быть осмыслены в силу целого ряда причин. Воздействие этих трендов универсально, глобально и почти не поддается противодействию со стороны государства. Перечислю их (перед тем как разобрать подробнее):

— социальные сети, и особенно динамика их роста в отношении как количества пользователей, так и объема времени, затрачиваемого на коммуникации в сети; если рассматривать процесс развития коммуникаций по аналогии с эволюцией живых существ, мы за отчетное интернет-десятилетие от грибов и лишайников добрались до высших позвоночных; однако основная борьба за выживание еще впереди;

— смартфоны и в меньшей степени планшетные компьютеры как основной источник роста потребления информации, развлечений и коммуникаций в «неурочное» для исторического медиапотребления время; смартфоны как «ограничители смысла»: модификация систем сообщений в связи с размерами экрана, об опасности которой предупреждал с конце ХХ века Н. Луман, наконец стала реальностью;

— окончательная победа экономики избыточности над всеми остальными видами экономики; в части, относящейся к СМИ, «экономика избыточности» не только обеспечивает потребителей бесплатной альтернативой всевозможным источникам информации и развлечений, но и фактически «гоняется» за потребителем, стремясь оккупировать любые фрагменты его свободного времени;

— появление и развитие облачных систем, которые разорвали персональную связь между собственником цифрового устройства и собственником данных, которыми пользуется устройство; на самом деле это часть более широкого тренда, который проявляется в потребительской экономике, — стремления ограничить «объем владения вещами», своего рода контр тенденция общества потребления.

Возникновение и бурное развитие интерактивных, настроенных на коммуникацию (или массовую самокоммуникацию по определению Мануэля Кастельса[2]) социальных сетей, впервые с середины 1980-х годов вмешались в устоявшиеся пропорции не только потребления медиа, но и вообще времени, которое человечество тратит на те или иные виды занятий (особенно в развитых странах, однако развивающиеся активно догоняли и перегоняли их).

Facebook, выпущенный в относительно массовое пользование в 2006 году, к 2014 году охватил своим влиянием 1,6 млрд человек, 700 миллионов из которых пользуются услугами социальной сети каждый день. Схожую динамику продемонстрировали и другие сети, глобальные или национальные, например, Sina Weibo или «ВКонтакте». Этому способствовало распространение интернета, а также возможность мобильной формы доступа к Всемирной сети, рост доступной потребителю скорости и снижение стоимости этого доступа.

Социальные сети, как отметил Кастельс в книге «Сети гнева и надежды»[3], оказались неожиданно своевременным ответом цифровых коммуникационных технологий на несколько видов спроса, которые стало формулировать меняющееся общество. Прежде всего постиндустриальное информационное общество осознало, с распространением современных технологий связи, ценность мгновенной коммуникации (real time communication) — а социальные сети поколения «после 2007-го» оказались в состоянии эту мгновенность обеспечить. Далее общество обнаружило — в который раз — важность горизонтальных связей (peer-to-peer networks), объединяющих людей в сети по интересам, умножая их возможности и усиливая влиятельность. Наконец, социальные сети и общение в них оказались ответом на возникновение спроса на «информационные фильтры» (collective information filtering): избыточность цифровой информации потребовала нового уровня ее верификации и взвешивания, особенно на фоне продолжающегося спада доверия к традиционным СМИ. Социальные сети предоставили механизм рекомендаций, проталкивавший в направлении конечного пользователя ту информацию, которую высоко оценивали его друзья, участники той же социальной сети (люди со схожим социальным графом, схожими ценностями и интересами, политическими взглядами и т. д.)[4].

Социальные сети и их коммуникационные «байты» оказались идеальным содержанием для смартфонов: размер сообщения, его частично персональная природа, эффективная упаковка (в количество знаков в Twitter, в изящную фотографию в Instagram, в оформленную ссылку в Facebook) — эти элементы сложились с развитием мобильных компьютеров, увеличением скорости доступа и явились результатом определенных уступок в области privacy, которые оказались платой за удобства и актуальность услуг социальных сетей.

Нельзя не отметить, что все названные выше виды спроса не только отражают новые потребности пользователей, но и, пусть косвенно, показывают неудовлетворенность теми продуктами и услугами, которыми они пользовались до и в момент появления предложения социальных сетей. Например, стремление получать персонифицированные, рекомендованные «своим кругом» информационные сообщения, в том числе и от традиционных медиаисточников, явилось следствием консерватизма СМИ, их медленной адаптацией к новым привычкам пользователей и, вероятно, переизбытка прямой и косвенной рекламы. Спрос на коммуникации реального времени, в том числе и массовые, демонстрирует также неудовлетворенность расписанием медиакоммуникаций в традиционных СМИ (газеты выходят утром, телепередачи — в определенное время). Сложная микстура приватности, публичности и возможности в любой момент спрятаться, которую предложили социальные сети и которая была — статистически — радостно принята обществом, особенно его молодыми группами, отражает изменение отношения к понятиям «частная жизнь» и «открытость» в обществе с высокой долей технологически обеспеченных коммуникаций.

 

[2] Castells M. Communication, power and counter-power in the network society //International journal of communication. 2007. Т. 1. № 1. С. 29.

[3] CastellsM. Networks of outrage and hope: Social movements in the internet age. John Wiley & Sons, 2013.

[4] В последние два года это свойство социальных сетей подвергается активному критическому осмыслению. С одной стороны, ряд теоретиков (Р. Доусон, А. Мирошниченко, К. Ширки) настаивают на ценности алгоритмического «вирусного редактора», который выбирает, верифицирует, снабжает контекстом и отношением важных для читателя друзей ту или иную информацию. С другой стороны, критики этого свойства социальных сетей (К. Фукс, Дж. Катальфамо и многие другие) указывают на негативные стороны такой фильтрации — начиная с того, что «вирусные фильтры» могут активно деформировать реальную повестку дня, выпячивая нечто незначимое, но почему-то важное для определенных групп друзей, и заканчивая тем, что при достаточном проникновении «ботов» и управляемых сообществ определенные виды информации или «вбросы» могут усиливаться до угрожающих уровней (как, например, в случае с российско-украинской информационной войной в ноябре 2013 — мае 2014 года).

 

«Отечественные записки» 2014, №3(60)

Добавить комментарий