Открытость и прозрачность русской культуры

культураБогатство и многообразие русской культуры — плод её многовекового развития с древнейших времён до наших дней, результат накопления и приумножения широкого спектра ценностей. От архаики до современности восприимчивость ее к опыту других культур не исключала собственной ее самобытности и оригинальности, а влияния извне не приводили к аккультурации и не препятствовали сохранению непрерывности и единства культурного развития страны. Связь времён, преемственность, культурная самоидентичность, или, иначе говоря, отождествление последующего этоса с традициями предыдущего прослеживается в каждой эпохе от Руси к России. (Этос – (от греч. ethos – обычай, нрав, характер) – обобщённая характеристика культуры данной социальной общности, нашедшая выражение в системе господствующих ценностей и норм поведения.).

Доминанта русской культуры при всех привнесениях и заимствованиях была заложена в восходившем к язычеству древнейшем славянском наследии. смело осваивая и впитывая достижения соседей, Русь, а позднее Россия преображала их в элементы собственной традиции, что свидетельствует о силе и самостоятельности её растущей и развивающейся культуры.

За рубежом русскую культуру нередко лишают качества самостоятельности, любят подчеркивать ее вторичность, производность от византийской или западноевропейской, следование ее каким-то заимствованным образцам. Так, английский историк А.Д. Тойнби называет Русь «дочерней зоной византийской цивилизации» и утверждает, что как под Распятием, так и под серпом и молотом страна была и оставалась Третьим Римом. (См.: Тойнби А.Д. Цивилизация перед судом истории. М.: Айрис-Пресс, 2003. С.75,106108.). Но, как ни странно, при этом вне России русская культура — вполне состоятельный объект изучения.

По природе своей русская культура не только очень открыта, отчасти даже прозрачна (на Западе её называют одной из самых «прямо говорящих» в мире), но и восприимчива. Она легко вступает в диалог с дальними и ближними культурами. «Она, — отмечал немецкий философ В. Шубарт, — переливается через край… расточает себя… намерена не брать, а давать». И в то же время в ней есть черты определённой замкнутости, камерности, изолированности — самодостаточности. (Шубарт В. Европа и душа Востока. М.: Эксмо, 2003. С.38).

В нашем мире всё взаимосвязано. Почти о любой европейской культуре на стадии формирования можно сказать, что её истоки лежат в зоне античности и восходят или к Древней Греции, или к Древнему Риму. Не исключение и русская культура, ориентировавшаяся в силу целого ряда причин на Византию. «Мы взяли из Византии Евангелие и традицию», — писал А.С. Пушкин. А поздний славянофил философ К.Н. Леонтьев связывал религиозно-культурные основы российской монархии с византизмом, выводя его формулу как царь + церковь. (См.: Леонтьев К.Н. Византизм и славянство // Константин Леонтьев. Цветущая сложность: Избранные статьи. М.: Молодая гвардия, 1992. С.15, 125126.).

И действительно, культура Руси уже на ранней стадии включается в обоснование именно такого мироустройства и именно такой природы власти. К XV же столетию русскую дружинно-княжескую культуру правомерно сравнивать с византийской как по монументальности, пышности, помпезности, блеску и обилию золота, так и по ортодоксальности и пафосу.

Однако, равняясь на Византию, крещёная Русь далеко не во всём повторяет греческую культуру. Это наиболее рельефно проявляется в архитектуре. Народная (языческая в основе своей) составляющая стала питательной средой для привитой на русскую почву византийской культурной традиции. Нарядные новгородские или киевские деревянные терема с их затейливыми башенками, маковками, луковками имели мало общего с чопорными, отделанными мрамором дворцами императоров и высших сановников в Константинополе, Никее или Никомедии. Заимствования не исключали наличия своего и не означали слепого копирования. Так, Десятинная церковь в Киеве пирамидальна, многоглава (25 куполов), ступенчата и не в меньшей мере, чем византийские образцы, напоминает культовые строения восточных славян (языческие храмы и кумирни на капищах с их голубцами6 и другими характерными формами и очертаниями); в ликах святых угодников, праведниц и преподобных жен проглядывают славянская жизнерадостность и даже проступает здоровый румянец; в образах Иисуса, Богоматери, евангелистов суровость, отстранённость от мирских дел, строгая аскетичность, неотделимые от византийского стиля, отнюдь не непременные маркеры изографических памятников. Притом, в Софии Киевской наряду с «небесным» присутствует и «земное», чего не было в греческих храмах. Настенные росписи воспроизводят вполне мирские картины: сцены охоты на медведя, представления ряженых и даже скоморошьи потехи (осуждавшиеся церковью как «поганые», «нечистые», т.е. языческие и потому запрещённые и объявляемые греховными).

Обращенная через Византию к Европе, взаимодействуя со скандинавами (варягами), русская культура в то же время часто соприкасалась то с печенегами, хазарами и половцами (кипчаками), то с монголами, крымцами и ногайцами и в результате не утрачивала своего восточного начала. Более того, в течение двух с половиной веков (1243–1480) Русь, входя в Золотую Орду — часть огромной монгольской империи, закрепила и усвоила характерные азиатские черты, что проявилось как в системе бюрократии, опыте внеэкономического государственного хозяйствования с установкой на принудительный труд, в проведении поголовной переписи для последующего податного обложения, инфраструктуре в виде бесперебойной связи и срочного транспортного сообщения (государственная почта, ямская гоньба), в инженерно-строительной практике, дипломатическом протоколе, так и на уровне обиходной культуры: в языке (обилие тюркизмов), обстановке и утвари (сундуки, ковры), одежде (наряды из парчи и других дорогих восточных тканей, армяки, долгополые кафтаны, колпаки, кушаки), в некоторых обычаях («бить челом»), некоторых особенностях кухни. В формирующемся типе самодержавия эпохи Московской Руси и в её культурном обороте вырисовываются активы, синтезирующие (а не просто объединяющие) и византийские, и монголо-татарские нормы и порядки.

Признавая нашествие Батыя культурной катастрофой для Руси, было бы неверным и односторонним не замечать того, что в линии развития культуры Русских земель, когда они попали в более чем двухвековую зависимость от монголов, был не только деструктив. И дело не в полезных заимствованиях из Китая или Средней Азии (империя Ляо, или Киданьская империя, Уйгурский каганат и др.), опосредованно через монголов, пополнивших культурный опыт Руси, а в более крупных культуро-образующих явлениях. На новом историческом витке, когда традиции вечевой вольницы и княжеские усобицы стали помехой государственной централизации, складывается и новый алгоритм культуры. Она формируется, согласуясь с будущим (восточного типа) деспотизмом царского самодержавия, и структурируется во многом на базе институций, перенятых у монголов. Образуясь как военно-национальная держава, Московское государство постоянно нуждалось в обеспечении обороны и поддержании безопасности границ, и здесь, как справедливо отмечал Л.Н.Гумилёв, России очень пригодилась монгольская в основе своей система военной организации и строгой дисциплины. (См.: Гумилёв Л.Н. От Руси к России: очерки этнической истории. М.: Экопрос, 1992. С.296.).

культура1К концу XV в. на географическом пространстве прежней Руси стремительно складывается новая — евразийская держава с именем Россия. Она и в геополитике, и в культуре — наследница двух павших сверхдержав: Византии и монгольской империи. И почти сразу проявляется такая существенная отличительная особенность культуры Московского государства, как выстраивание её сверху, с помощью центральной власти, церкви, государственного аппарата. Подобная тенденция имела место и в Древней Руси, но в России она значительно усиливается. Огосударствление культуры — это в немалой мере результат слияния византийского и монгольского компонентов. Оба они придали русской культуре общую траекторию, общее направление, суть которого в том, что культура выстраивается, всё больше подчиняясь интересам и потребностям государства. Увеличивается дистанция между отдельным человеком и властью в целом и её носителями, особенно верховными. Арсенал и атрибуты культуры — эффективный инструмент, который активно используется, чтобы подчеркнуть и оттенить величие и могущество сначала великого князя московского, а позднее — царя, а вместе с тем — силу и мощь державы, государства.

В отличие от стран Западной Европы, в России не наступало Эпохи Возрождения. Ренессансные явления, конечно, проступали и так или иначе давали о себе знать, но самого Ренессанса не было, и историческая полоса средневековья затянулась. Тем не менее культурное обновление всё же наблюдалось, но имело достаточно локальный, избирательный и эпизодический характер. Вероятно, правильнее говорить о вплетении в средневековую канву культуры отдельных нетипичных нитей. Например, фрагменты Ренессанса — это памятники зодчества (Кремль, Грановитая палата, церковь Ризоположения, Благовещенский собор и др.), созданные как итальянскими, так и русскими мастерами псковской школы. Но это наложение итальянских ренессансных традиций и стиля поверхностно и ограничено главным образом Москвой, хотя и разряжает и оживляет монотонность средневековой культуры, что хорошо выразил О.Э. Мандельштам в стихотворении «В разноголосице девического хора»:

И пятиглавые московские соборы
С их итальянскою и русскою душой
Напоминают мне явления Авроры,
Но с русским именем и в шубке меховой.

Красота гуманизма, заявленная в иконах и фресках Андрея Рублёва, не стала универсальным признаком культуры Московской Руси. Образ человека в литературе и искусстве, несмотря на всякие отступления (признаки обмирщения и светские мотивы), еще стиснут рамками религиозного канона. Показательно, что в иконописи XVI в. акцент на кары, муки, страдания за грехи нарочито присутствует, о чем дает предметное представление тип иконы «Спас Ярое Око». А икона «Иоанн Богослов в молчании», предстающая в различных вариациях, выступает как красноречивый источник, свидетельствующий о том, что в царствование первого русского самодержца Ивана Грозного неосторожное слово могло привести в пыточный застенок, а то и стоить жизни. В жесте апостола, прижимающего палец к устам и призывающего к безмолвию, помимо апокрифического толкования (выражение сосредоточенной задумчивости, погружающей в высшее и сокровенное состояние, предшествовавшее созданию Евангелия), прочитывается вполне мирское содержание: остерегаться государевых наушников и соглядников и держать рот на замке.

Организующая сила государства в культуре не только не подвергалась сомнению и не оспаривалась, но и принималась как должное. Даже такие выдающиеся мыслители Московской Руси, как Максим Грек или Иван Пересветов, выдвигали в своих посланиях на имя царя не просто высокие, а по существу невыполнимые требования, словно самодержец в самом деле был в силах раз и навсегда устранить ненависть, гордыню, вражду, лихоимство, произвол, порчу нравов и прочие беды. Эти непомерные ожидания — не наивность, а уже ментально оформившееся отношение к великому государю как к харизматическому лидеру и представителю Всевышнего на земле. Средний человек был неколебимо убеждён, что раз предки русских царей избавили страну от злых нехристей и собрали её воедино, то в монаршей воле совершить любые другие как великие, так и малые деяния. К тому же дорогостоящее монументальное строительство, приглашение архитекторов, инженеров, мастеров, артелей иконописцев требовали неимоверных расходов, а, следовательно, выделения больших средств из государственной казны.

Что же удивительного в том, что государство возложило на себя главные культуро-образующие функции, деля их только с церковью? Ведь фактически много-сословное российское общество как бы уполномочило и делегировало заниматься всем этим именно государство и именно церковь. Когда в XVII в. (с быстрым и бурным развитием товарно-денежных отношений) разбогатевшее купечество выступает заказчиком многих храмов, часовен, «персональных» росписей и икон, ему тут же нашлось место. И тем не менее в целом власть всё же установила что-то вроде монополии на культуру, которая, понятно, сливалась с контролем церкви. Эта монополия выражалась не столько в стремлении к унификации, введении определённых запретов и ограничений, сколько в культе государства, идее обязательности служения «государеву делу» и всему, что с ним связано. Эта линия проводилась твёрдо, последовательно и неуклонно, и если в других вопросах строгие предписания не всегда выполнялись и нарушения, если иметь в виду, например, запрещённый патриархом Никоном в церковном строительстве «языческий» шатёр, были в порядке вещей, то приоритет государственности жестко выдерживался и круто обеспечивался безо всяких послаблений.

Несомненно, предпосылки так называемого этатизма, или диктата государства в культуре, который столь типичен для последующей петровской эпохи, сложились уже во времена Московской Руси. Соборное уложение (1649 г.) узаконило не только крепостное право, но и практику подавления, подчинения воли отдельной личности государственному началу, поставило человека в онтологическую (по определению) зависимость от него.

Свойственные средневековью репрессивность и брутальность — устойчивые мотивы, присутствующие в культуре России не только в XVI-XVII вв., когда истязания и казни были широко распространены, укоренены и узаконены, но и в последующие периоды истории. Они отразились в ужесточении обряда, вошли в «Домострой» (свод правил домашнего поведения), отложились в фольклоре, в культовой живописи. Стихотворение крупнейшей поэтессы Серебряного века З.Н. Гиппиус «Не сказано» (1911 г.) хорошо передаёт воздействие иконы с изображением Иисуса Христа, отличающимся особо строгим, проницательным выражением глаз. Он как бы пронзает взыскующим взглядом, видит всё и всех насквозь, и от Него ничто утаиться не может. Невольно приходят на ум слова Спасителя из Евангелия от Матфея: «не мир принес вам, но меч» (Мф., 10:34). Следующие строки упомянутого стихотворения эмоционально и психологически точно выражают эффект, производимый этой иконой:

В углу, над лампадою,
Око сияющее
Глядит, грозя.
Ужель там одно, никогда не прощающее,
Одно — нельзя?

Россия не переживала Реформацию. Те более мягкие варианты христианства, которые в виде лютеранства и кальвинизма знала Западная Европа, обошли стороной русское православие. Но всё же русский Раскол — это своего рода протестантизм, попытка установить заслон государству и официальной церкви против их попыток вмешиваться во внутренний мир человека, в его диалог с Богом. Раскол — это и поединок старой и новой культур. Старую олицетворяет ревнитель старообрядчества, автор знаменитого «Жития» протопоп Аввакум, новую — церковный деятель, духовный писатель, составитель «Четьи Минеи» — настольной книги для представителей разных сословий и других сочинений митрополит Дмитрий Ростовский.

Россияне в большинстве своем не приняли нововведения патриарха Никона. Церковная реформа в их глазах посягала на истинную святорусскую веру, переданную дедами и пращурами. В троеперстии, в ином, чем прежде, порядке провозглашения «аллилуйя», в непривычном написании Христова имени и т.п. люди усматривали грубое попрание милой их сердцу старины, сложившегося жизненного уклада, ущемление свободы, попытку насильственного отлучения их бессмертной души от Бога. Хранители и приверженцы старых обрядов считали, что все беды народные ниспосланы небесами как испытание на крепость веры. Именно отсюда и проистекает такое сложное и противоречивое, национально-самобытное общественное движение, как Раскол. Это явление вылилось, по существу, не только в собственно церковную схизму, но и в разделение всего общества.

Ведь свое бегство в периферийные области России и за её рубежи, готовность до последнего предела, вплоть до «огненного крещения» — самосожжения, отстаивать старинные права и свободы раскольники противопоставили дальнейшей централизации власти, закрепощению народных масс. Они увозили с собой и возрождали в лесной глуши, в скитах, в заграничных поселениях прежние обычаи и традиции, спасая таким образом от железной пяты самовластья зародыш гражданского общества — независимые религиозно-идеологические воззрения, элементы демократического самоуправления, неприятия насилия и крепостничества. И, разумеется, Раскол вовсе не означал погружения в темноту, дикость, невежество и мракобесие, как долгое время единодушное утверждалось в научной литературе8. И исторически, и этически необъективно было бы утверждать, что расколо-учительство сводилось к мистике, фанатизму, экзальтации и другим крайностям, и не видеть в заключенном в них протесте предельного рационализма, означавшего для тогдашнего человека, дорожившего личной свободой, определённый уровень общественных отношений, день завтрашний, а не вчерашний9. (См.: Румянцева В.С. О крестьянах-раскольниках кануна восстания С.Т. Разина (по документам Приказа тайных дел) // Крестьянские войны в России XVII-XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М.: Наука, 1974. С.270286.).

Русская культура и проблемы ее становления

В.М. Соловьев, Институт философии Российской Академии наук

Журнал «Полигнозис», 1-4/2013

Добавить комментарий