Российская политическая трансформация: баланс потерь и приобретений

реформыПериодизация российской трансформации после начала перестройки и до наших дней необходима, но недостаточна для описания общей траектории российской реформации. Не менее важно проследить историческую преемственность    этапов, выявить «связь времён», оценить меру общественных потерь и приобретений в процессе преобразований. Решить эту задачу не так просто, поскольку она прямо затрагивает политические позиции и убеждения акторов процесса, и, следовательно, связана с острым идеологическим противоборством. Естественно, главные узлы противостояния находятся на стыках этапов; там лоб в лоб сталкиваются взгляды сторонников и противников изменения курса политики реформ.

На протяжении двух десятилетий не прекращаются горячие споры политиков и политологов о том, какова взаимосвязь горбачёвского и ельцинского периодов реформации. Выше уже показана несостоятельность утверждений радикально-либеральных теоретиков, будто бы при Горбачёве серьёзных реформ не было, и только в ельцинский период началась действительно демократическая реформация России. Но столь же несостоятельно и отождествление двух периодов. Приход к власти радикальных демократов явно означал «откат» от демократических завоеваний перестройки.

Конечно, трансформационные процессы, инициированные в горбачёвский период, были настолько фундаментальны, что их нельзя было повернуть вспять. Набранную инерцию общественных перемен было уже не остановить. Хотя и в деформированном виде, начавшаяся в годы перестройки трансформация продолжалась: происходило становление частной собственности и рыночных отношений, формировалась новая социальная структура общества. Однако парадигма реформации изменилась.

Перестройка при всех колебаниях и ошибках в целом развёртывалась в коридоре возможностей реформируемого советского общества, шла по эволюционному пути трансформации государственности, открывая перспективу консолидации расколотого общества и достижения «исторического компромисса» между разными общественными силами. Напротив, острие радикально-либерального курса было направлено на «слом» государства («большевизм наизнанку»). Была предпринята попытка разрубить нити исторической преемственности в развитии российского общества. Столь крутой поворот от постепенности к радикальным переменам и экстремистским методам позволил некоторым аналитикам утверждать, что ельцинские реформы выглядят не как прогресс, а, скорее, как регресс. По сути дела, дорога консолидации и эволюционного развития демократии оказалась закрытой.

Исследования международного опыта перехода от авторитаризма к демократии, в частности, в странах Восточной Европы и Латинской Америки, показывают, что наибольшего успеха в демократической модернизации достигают те страны, где в обществе удаётся сохранить согласие, где достигается компромисс между реформаторами и консерваторами, и радикалы с обеих сторон оказываются в изоляции.

Выдвигая программу реформ, Горбачёв заявлял, что перестройка даёт шанс партийным консерваторам принять активное участие в преобразованиях. То, в чём его противники усматривали нерешительность и колебания, объективно выражало стремление избежать враждебного противостояния реформаторов и консерваторов, не допустить их лобового столкновения, интегрировать и тех, и других в реформационный процесс. В стране, где доминировала конфронтационная политическая культура, такой курс политики встречал ожесточённое сопротивление со стороны правых и левых радикалов, пользовавшихся большим влиянием в политической жизни. Негативную роль сыграли и ошибки в перестройке политических институтов, осуществлявших в советском обществе контрольные функции.

Серьёзным просчётом стала недооценка приоритетного значения реформирования КПСС, её социал-демократической переориентации. Партия была отодвинута на обочину политической жизни, уступив место ещё не устоявшимся парламентским структурам. Верхушка партийной бюрократии, которая и без того находилась в оппозиции к перестройке, в большинстве своём оказалась в лагере открытых противников демократических преобразований.

Вот что по этому поводу говорит сам Горбачёв: «Я думаю (и это называю своей первой ошибкой), что промедление с реформой КПСС привело к тому, что она, по сути, стала тормозом этих жизненно важных процессов» (Независимая газета. 6 апреля 2010 г. Приложение «НГ Политика». С.10.).

Конечно, отстранение КПСС от руководства политическим процессом убрало рогатки и препоны с пути демократического развития. Но партия в советском обществе была стержнем всей государственной и политической системы. Сохранить структуру государственности, выдернув стержень, можно было лишь  при условии замены его какой-то другой осевой конструкцией, способной выполнять функции социального контроля и политического регулирования. Но институты демократической государственности только начинали формироваться. В них пришли люди, лишённые политического опыта, случайные попутчики больших перемен, а то и просто авантюристы. Между тем перестройка дала свободу многообразию частных интересов, инициатив и начинаний, которая ничем не дозировалась, не уравновешивалась ростом ответственности за публичный интерес и общее благо.

Лишившись стержня, государство как система потеряло способность противостоять натиску радикалов, адаптироваться к быстро меняющимся условиям. У сторонников перестройки не оказалось механизмов социального контроля, способных противостоять надвигавшемуся стихийному половодью анархии и вседозволенности. Провоцируемая алчущими власти радикалами, эта стихия прокатилась по стране в последующее десятилетие, нанеся обществу болезненные социальные травмы.

Усилия по восстановлению и укреплению государственной вертикали в период путинской стабилизации опять не обошлись без создания партии власти. Не есть ли это «намёк истории» на неизжитую в России практику участия партии власти в государственной системе социального контроля? И не должны ли мы пройти весь этот путь до конца, прежде чем Россия созреет для становления действительно демократической политической системы?

Во всяком случае, в свете последующего постперестроечного опыта ясно видно, что эволюционная трансформация советской системы – альтернатива ельцинскому «слому» государственности – не могла произойти без концентрации главных усилий на демократическом реформировании самой КПСС как партии власти.

Возможности для этого были ограничены. Как говорится, плод перезрел. Нужен был смелый прорыв сквозь институты и ритуалы закостеневшей политической системы. На этот путь толкал и замшелый консерватизм партийной элиты, и мысли не допускавшей о каких-либо существенных переменах. Но всё же возможности для реформы КПСС были, и динамика этих возможностей была позитивной. Реформистское течение внутри партии росло, его позиции укреплялись, рано или поздно оно бы взяло верх. Конечно, для этого потребовалось бы много лет, может быть, даже десятилетий. Реформаторы же стремились двигаться к демократии быстрее и не всегда должным образом соизмеряли свои намерения и действия с коридором реальных возможностей. Это способствовало тому, что в последней декаде XX века восторжествовала логика радикально-либеральной ломки, которая дала российской реформации иной поворот и породила кризис демократического развития.

Другая линия стыковки в реформационном процессе проходит между ельцинским периодом и путинской стабилизацией.

«Демократы ельцинского призыва», кто лицемерно, а кто по наивности, имитировавшие в 1990-е гг. демократические реформы в России по западному образцу, пытаются представить этот период в розовом цвете. В их представлении, «лихие девяностые», разрушившие устои российской государственности, создавшие на её руинах систему «свободы для сильных» (нуворишей олигархов и освобождённой от партийного и общественного контроля бюрократии), чуть ли ни положили начало для продвижения России к демократии. Ясно, что с этой точки зрения «путинская стабилизация», хотя бы частично ограничившая радикал-либеральную вольницу, выглядит поворотом от демократии к авторитаризму. Выше было показано, что это не так, что «откат» от демократических рубежей реформации, завоёванных перестройкой, произошёл гораздо раньше, в ельцинский период имитационной демократии, под покровом которой формировался фундамент современного российского авторитаризма.

Так что авторитарные тенденции путинской стабилизации – это не отход от политики власти в 1990-е гг., а прямое её продолжение. И тем либеральным демократам, которые сетуют на автократические шаги власти в нулевые годы нового века, можно только сказать словами мольеровского персонажа: «Ты сам этого хотел, Жорж Данден».

Различие двух периодов заключается совсем в другом. Когда дефолт 1998 г. наглядно вскрыл экстремальную остроту кризиса ельцинского режима, и разгул «свободы» от государственности достиг опасных пределов, за которыми возникла реальная угроза полной потери управляемости и развала страны, перемены стали неизбежными. Анархии вседозволенности была противопоставлена политика укрепления административной вертикали власти. Эта политика обеспечила относительный социально-политический порядок (стабилизацию), но не стала альтернативой авторитаризму и даже усилила авторитарные тенденции.

Существовала ли альтернатива, с которой ещё в ельцинский период многие связывали перспективу возрождения перестроечных традиций?

Такая альтернатива существовала. Но для её реализации в критической ситуации (подобная ситуация сложилась в России после дефолта), когда возможности тех, кто берёт на себя миссию «исправления положения», резко возрастают, нужен политический лидер, обладающий способностью и политической волей, чтобы подняться выше управленческих задач упорядочения сложившейся политической системы и сделать смелый стратегический выбор.

Пока на стыках постперестроечных этапов условий для такого выбора не оказалось. Приходится констатировать, что до настоящего момента траектория российской реформации по своей стратегической направленности не вышла на уровень начального этапа. Это значит, предстоят новые повороты, прежде чем политическое развитие России, если не возродит полномасштабно демократический дух и энергетику перестройки, то, по крайней мере, войдёт в проторенное ею русло поиска ответов на императивные вызовы современности.

Перестройка была началом эпохи реформации. Естественно, она не могла поставить и решить весь объём её задач. С одной стороны, многие из них встали позднее, выросли из опыта достижений и неудач перестройки. С другой стороны, в силу быстрых изменений обстановки и критериев оценки многое из того, что было или казалось значимым в середине 1980-х гг., сегодня забыто, потеряно или сознательно выброшено за борт мейнстрима современной российской истории.

В 2002-2003 гг. мы с А. А. Галкиным связывали эту надежду на сильного лидера с личностью вновь избранного президента В. В. Путина, который имел огромный кредит доверия со стороны общества. Мы писали, что «многое в России на ближайшие годы будет зависеть от взглядов и решений первого лица в государстве. А войдёт ли он в историю в качестве видного деятеля или просто выполнит некую переходную функцию политического менеджера, – это покажет будущее» (А. А. Галкин, Ю. А. Красин. Россия: Quo Vadis? М.: Институт социологии РАН, 2003. С. 245).

Тогдашнее будущее становится сегодня настоящим, давая материал для ответа на поставленный вопрос.

Обозрение постперестроечной ретроспективы помогает нащупать логику происходящих изменений и наметить долговременную систему координат, позволяющую оценить нынешний баланс достижений и потерь на

пути российской реформации. Несомненные приобретения, истоки которых восходят к советской перестройке, – это гласность, частная инициатива, право свободного выбора, идеологическое раскрепощение, возможности самореализации и – на международной арене – явное снижение угрозы всемирной ядерной катастрофы, открывающее для человечества перспективу демократического мирового порядка. Несомненные утраты общества постперестроечных лет связаны с запредельным ростом социального неравенства, с разительным контрастом богатства немногих и унизительной бедности большинства, с усилением авторитарных тенденций, с культивированием эгоизма и разрушением общественных солидарностей, с падением нравственности. А на мировой арене – со снижением уровня всеобщей безопасности вследствие возникновения новых очагов напряжённости, новых глобальных угроз, терроризма, возобновления гонки вооружений и опасных игр с ядерным оружием.

Столь резкие колебания баланса потерь и достижений в ходе реформации заставляют задуматься не только об ответственности разных поколений российской политической элиты за мотивы и последствия своей деятельности. Предметом исследования должен стать вопрос о глубинных корнях той исторической реверсии, которая обнаружилась уже в самой перестройке, а затем в 1990-е гг. привела к авторитарному откату от, казалось бы, уже достигнутых демократических рубежей.

Красин Ю.А.

Прорыв – в эпоху реформации

Вестник Института социологии, Институт социологии РАН, №13, 2015

Добавить комментарий