Встречи со Христом: письма паломника из Хайфы и Назарета.

назаретАлександр НЕЖНЫЙ, православный писатель, журналист.

Как обещал тебе, друг милый, при всяком удобном случае буду писать о нашем паломничестве, о том, что увидел и узнал, о людях, каких дал мне Господь в спутники, и вообще — о всяких мелочах, в которых, быть может, ты обнаружишь нечто значительное. Письма как литературный жанр остались где-то в далеком прошлом, я знаю. Но прими во внимание, что в данном случае я ни сном, ни духом не посягаю на какую бы то ни было литературную значительность моих записок, а всего лишь стремлюсь в редкие свободные минуты наспех передать тебе мои впечатления, чувства и мысли (если таковые­ случатся). И, заранее оправдывая несовершенство этих заметок, огорожусь словами моего предшественника по паломничеству во Святую Землю игумена Даниила, побывавшего здесь в начале XII века. «Братья и отцы, — так предуведомил он свое знаменитое «Хождение», — господа мои, простите меня, грешного, и не попрекните за скудоумие и грубость того, что написал я о святом граде Иерусалиме, о земле той благой и о пути, ведущем к святым местам» 1.

Поздним вечером первого октября небывалой красоты облако накрыло всю верхнюю часть Назарета с громадным храмом Благовещения в левой его части и минаретом мечети чуть ниже и правей. Мрачно-черное в одном своем крыле, темно-серое в другом и нежно-розовое в середине, оно светлым жемчужным дымом стекало вниз, окутывая тесно стоящие городские дома с плоскими крышами. Дым таял, темнота вверху сгущалась в грозовую тучу, в центре облака по-прежнему рдел негасимый огонь, а на черном ровном небосводе едва светили редкие звезды. И будто завороженный, глядел я с балкона гостиницы на дивную игру воздушных стихий, то застилающих Назарет полупрозрачной колеблющейся пеленой, то поднимающих ее во мрак наступившей ночи, то снова, будто на невесту, накидывающих на город фату, сотканную из ветров и туманов.

Боже мой, потрясено думал я, Ты воистину одеваешься светом, как ризою, и простираешь небеса, как шатер. Но вложи в отупевшую от повседневности мою голову и в окаменевшее сердце понимание только что начертанных Тобой письмен: есть ли они всего лишь предвестие подступающих сюда долгожданных дождей? и где-то над берегом Средиземного моря, а, может быть, и ближе — в пределах Галилейских, уже блещут молнии и грохочут громы? или все, что Ты явил мне сейчас, обладает смыслом куда более значительным, чем признаки грядущих вскоре изменений в природе, и должно быть истолковано как небесное напоминание огрузневшему душой человеку о выпавшем ему дивном жребии быть на Святой Земле, в Назарете, городе Благовещения? 2

Напоминание это кстати многим. Ладно мы, люди XXI века, с восприятием, изуродованным цивилизацией, все видевшие и ко всему на свете относящиеся со скучающей прохладцей, в чреве самолета за четыре часа перемахнувшие три страны и два моря — из осенней, уже похолодавшей Москвы в палящий полдень Тель-Авива, — но ведь и Николай Васильевич Гоголь, полторы сотни лет назад от Яффы до Иерусалима и от Иерусалима до Мертвого моря со стонами терпевший все тяготы путешествия на лошадях и мулах, отмечал с беспощадной правдивостью: «Где-то в Самарии сорвал полевой цветок, где-то в Галилее другой, в Назарете, застигнутый дождем, просидел два дня, позабыв, что сижу в Назарете, точно как бы это случилось в России, на станции» 3.

А ведь он, если ты помнишь, отправился в Святую Землю за утолением замучившей его духовной жажды. Самим событием своего паломничества он словно бы хотел воскликнуть — как со слезами воскликнул исстрадавшийся от безумия сына отец: «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк. 9, 24) Не таковы ли и мы — по крайней мере, большинство из нас, к коему без всяких оговорок причисляю себя и я? О, да: возрастание веры вовсе не обусловлено непременным поклонением Святым Местам. Один мой товарищ, у которого никак не складывалось совместное с нами паломничество, в конце концов обронил, утешая себя и самую малость уязвляя меня, ужасно стремившегося в Израиль: «Вся Святая Земля — здесь!» И ударил кулаком в свою широкую крепкую грудь отменного пловца и неутомимого бегуна, в одночасье усваивая себе роль избравшей благую участь Марии, а мне — Марфы, заботившейся и суетившейся о многом. И ведь нельзя сказать, что он совсем был неправ! Но есть, между тем, какая-то робкая и вместе с тем упоительная надежда, что на земле праотцев, пророков и Иисуса Христа с человеком непременно произойдет нечто важное. Быть может, ему посчастливится пережить здесь спасительное потрясение, слова Писания сверкнут перед ним своим истинным, нездешним светом, и он возвратится в дом свой с обновленной душой и окрепшим сердцем. И кто знает, не станет ли для него Страна Святых Чудес тем сокровенным окном, заглянув в которое из своей короткой жизни он увидит Вечность?

Станет ли? Нет? Но даже несколько пронзительных мгновений при виде открывшегося с горы Кармил затянутого светлым туманом Средиземного моря, белых домов Хайфы и размеренной, расчерченной роскоши спускающихся сверху вниз, до бульвара Бен-Гуриона, «Садов Бехаи» с их темно-зелеными пальмами, шаровидными кактусами, пылающими красным огнем цветами бугенвилей, крупным чистым гравием под ногами и золотым куполом усыпальницы основателя бехаизма — Баба — поверь, что даже эти мгновения уже были бы оправданием всему нашему путешествию. А ведь мы находились только в начале его…

Баб (фарси) — врата; такое имя взял себе одареннейший юноша из Шираза, земляк Гафиза и Саади, Мирза Мухамед Алий, к своему несчастью (правоверные мусульмане казнили его в 1850 г., тридцати лет от роду) или, напротив, к счастью (все-таки далеко не каждому выпадает исторический жребий положить первый камень в основание новой религии, насчитывающей сегодня до шести миллионов последователей во всем мире), проникшийся непоколебимым убеждением, что он-то и есть новый Иисус, Моисей, а заодно и все пророки, в которых некогда являлся человечеству божественный дух. Опуская догматические и этические подробности его учения, укажу лишь, что он, если позволительно так выразиться, более Христос, чем Моисей и Магомет. Ему претит жесткая обрядность ислама, фарисейство священнослужителей; он восстает против всякой религии, которая сеет вражду среди людей; он выступает против социального неравенства, полагая, что как все равны перед единым Творцом, так должны быть равны между собой и в земной жизни. Маленькая деталь: покрывало казалось ему глубочайшим унижением женщины. Мистик и гностик, Баб учил, что ни Христос, ни Магомет, ни он сам не являются окончательным завершением откровения и что божественному духу еще суждены новые, более совершенные воплощения.

Конечно, он был на этом свете не жилец.

Дело его, однако, не пропало. Явился вслед ему Бех-Аллах (в переводе — Сияние Божие), объявивший, что Баб был его предшественник, своего рода Иоанн Креститель, предваривший Христа, а сам он как раз и есть то самое более совершенное воплощение божественного духа, о котором говорил учитель. Каким Бех в действительности был воплощением — Бог весть. Но он воистину стал создателем новой мировой и по сей день существующей религии, апостолом религиозного братства всего человечества. Объединить всех — вот была великая его цель, дело Божие, которое должно было быть возвещено «среди государств и народов так, чтобы души обратились к нему людские и ожили гниющие кости» 4. «Свет небесной любви воссияет, а тьма ненависти и вражды исчезнет» 5, — это уже его старший сын и духовный наследник Аббас Эфенди, прозванный Абд ал-Беха или Великая Ветвь.

Гонимый вместе со своей общиной, Бех, в конце концов, нашел приют в Акко, одном из самых древних городов мира, на берегу Средиземного моря, неподалеку от Хайфы. Тогда это была турецкая Палестина; но мировой центр новой религии появился уже в государстве Израиль, в Хайфе, где на склоне горы Кармил в 1957 г. был построен Дом Вселенской Справедливости и где верующие в грядущее братство людей бехаисты насадили свои роскошные сады — наверное, как живой образ примиряющей всех красоты.

А сама гора Кармил 6, с гребня которой, будто драгоценный дар, открылись нам и сады, и белокаменный город, и подернутое дымкой море — припоминаешь ли ее место в дорогой нам Священной истории? Именно, друг мой, именно! — Илия 7 Фесвитянин, пророк, («человек тот весь в волосах и кожаным поясом подпоясан по чреслам своим», — таким изображает его 4-ая Книга Царств) предстал здесь перед погрязшим в нечестии восьмым израильским царем Ахавом, во владениях которого именем Господним он три с половиной года не велел быть ни росе, ни дождю. И за что определил Илия столь жестокую кару Ахаву и всему народу Израиля? За поклонение Ваалу и Астарте, на которое подбила слабодушного Ахава его жена Иезавель, от родного отца — финикийского царя и жреца — перенявшая исступленное почитание бога солнца и богини луны. Затем — повествует нам Священная история — великое было на горе Кармил состязание Илии со жрецами Ваала и Астарты (общим числом девять сотен душ) при собрании представителей всего народа Израиля.

«И подошел Илия ко всему народу и сказал: долго ли вам хромать на оба колена?» (3 Цар., XVIII, 21). Каков вопрос! Не ко всему ли нынешнему миру он относится? И уж во всяком случае не Россию ли сквозь тысячелетия вопрошает пророк, отмеченный особой любовью нашего народа за свое прижизненное вознесение на небо — в вихре, на огненных конях и на колеснице огненной? Будет тебе, любезное Отечество, тешить себя гордой сказкой о Третьем Риме, которым ты будто бы стало. Будет тебе превозноситься неповрежденностью православного догмата, золотить купола и обставлять кричащей роскошью житье-бытье священноначалия, сплошь числящееся по ведомству ангельского, то бишь, монашеского чина. Не видишь разве, что архиерейский жезл давно уже превратился в трость, поддерживающую ее хромающих на оба колена обладателей? И напрасно, подобно жрецам Ваала и Астарты, они кричат зычными голосами, ходят вокруг да около и призывают громы и молнии на головы своих врагов, и милости Неба на себя и вместе с ними хромающую паству. Не загорится огонь жертвенника от таких молитв, ибо в них никогда не было священного пламени веры, любви и милосердия.

Наверное, друг мой, не ко времени и уж тем паче — не к месту в первом же моем письме возникла эта тема. Но ты знаешь мою боль, и по всегдашней мудрой своей снисходительности простишь, надеюсь, и невольную резкость мою, и мои — не зарекаюсь — заблуждения. Ведь тебе первому, будто на духу, выкладывал я горькие итоги моих многолетних усилий соорудить из моих сочинений нечто вроде зеркала для Московской Патриархии, взглянув в которое, она бы устами своего священноначалия вскричала: «Свят! Свят! Свят!» — как вскричал, рассказывают, однажды ночью один из сановитейших наших епископов, рядом со своим ложем узрев основателя Киево-Печерской лавры, преподобного Феодосия, каковой в полном соответствии с высоким значением своего посольства нелицеприятно высказал крайнее неудовольствие Небес образом жизни знатного владыки и его теплохладным служением. И каждое свое слово старец будто бы сопровождал ударом деревянного посоха об пол, отчего насмерть перепугавшемуся архиерею в конце концов сделалось дурно. Трепеща за свою жизнь, архиерей этот наподобие государственных вельмож по-прежнему выезжает в мир не иначе, как в бронированном лимузине. Но было бы в нем веры с горчичное зерно, он упразднил бы и броню, и охранников с толстыми шеями и квадратными подбородками, и автомобили сопровождения с ярко-синими проблесками и устрашающими ревунами. Ибо что это все для стрелы гнева Господня?

Отчего печалюсь я о нашей жизни здесь, в жизни чужой? Отчасти по свойству моей души, в которой красота и мощь природы или творений человеческих рук и человеческого же гения вместе с волнующей радостью пробуждают и тихую скорбь. Уж слишком очевидна становится скудость отпущенных мне сил. Отчасти, может быть, еще и потому, что как ни заманчива бывает иногда мысль покинуть Россию («Оставь свой край, глухой и грешный, оставь Россию навсегда») и поселиться, скажем, здесь, в Хайфе, чтобы Кармил с ее торжествующей красотой и Священной историей стала неотъемлемой частью моего существования — но неведомая сила всякий раз гонит меня назад, к дыму Отечества и к отеческим же гробам. Странно устроен человек! Вот ему по склонам горы дорога, подобная скатерти без морщин, вот ресторанчик для утоления голода, а с ним рядом — необходимейшее для смертного заведение, в поисках которого я в Москве, а ты в Петербурге, приплясывая, клянешь, бывало, все на свете: и городские власти, и поизносившуюся свою плоть, и родную страну, давным-давно позабывшую о всех наших нуждах — и об этой в том числе.

Вот чудесная — из кованых решеток и белого камня — ограда, оперевшись о которую можно посвятить себя созидательному созерцанию, часы которого, как уверяет нас великий мечтатель Генри Торо, дарованы нам сверх отпущенного срока жизни. Хорошо все это? Дивно! — и другого слова не будет. Но как ни печалиться, если здесь с особенной силой передается тебе усталость мира от уже пережитой им истории. Все заканчивается. Уже никогда не подойдет Илия к сложенному из двенадцати камней (по числу колен Израиля) жертвеннику, и никогда уже по молитве пророка: услышь меня, Господи, услышь меня ныне в огне! не сойдет с Неба огонь и не вспыхнет, и не пожрет рассеченного на части тельца, и дрова, и камни, и прах… А если и явится, то ты знаешь, когда. Мы с тобой не однажды говорили об этом как о непреложной реальности, всякий раз не смея, однако, признаться друг другу, хотим ли стать свидетелями тех ужасающих в своем величии событий, которые должны предшествовать всеобщему концу и новому светлому началу. Или пусть сей вихрь пронесется над нашими давно уже мертвыми головами, а нам в незаслуженную награду выпадет жизнь будущего века, аминь?

Ты помнишь, какая участь постигла жрецов луны и солнца, безуспешно призывавших своего Ваала вкупе с Астартой чиркнуть огоньком и запалить их жертвенник. Илия всех «отвел к потоку Киссону и заколол их там». Мудре­но было ему, конечно, в одиночку порешить девять сотен человек. Помог раскаявшийся в идолослужении народ. Но собственноручно он их казнил (а кровь и тела быстрый поток уносил в море — во-он там, внизу и чуть правее, где высятся теперь портовые краны Хайфы) или призвал очнувшихся от опиума Ваала соплеменников — суть, как ты понимаешь, вовсе не в этом. Мы с тобой как-то пытались определить наше отношение и к резне, устроенной Илией, и ко всем иным жертвам избранного народа, кровь которых брызжет со страниц Ветхого Завета. Проще пареной репы сослаться на склонность ветхозаветных авторов к преувеличениям или на нравы древнего мира. «Гипербола!» — в жару и пламени кричал нам с тобой пожилой питерский пиит, для которого прямо-таки нож вострый был признать в еврее способность поднять руку хотя бы на муху. (Как бы они, интересно, с таким буддистским отношением ко всему живому завоевали землю Ханаанскую?) Любимый нами о. Александр Мень вздыхает на стр. 318 2-го тома своего семитомника: жестокость. Око-де за око, а зуб за зуб. Еще четыре сотни лет оставалось до явления миру Слова и Света, который просвещает всех.

Так-то оно так, говорили мы, но прожитый нами двадцатый век разве не превзошел жестокостью все века до и после Рождества Христова? А век двадцать первый разве не сулит нам неслыханные потрясенья, невиданные мятежи? Мощный ум о. Александра по неведомой мне причине странно робел на меже, разделяющей гуманизм современного человека и непостижимую от века волю и тайну Бога. Поистине грозен в своей ревности Создатель, когда он горит желанием вернуть Себе похищенную у Него душу. Ты спросишь: отчего ж тогда Он сейчас не казнит проходимца, объявившего себя Иисусом Христом и сокрушающего и без того кровоточащие сердца жителей несчастного Беслана подлыми посулами всего за тридцать девять тысяч целковых вернуть с того света погибшее в школе № 1 дитя? Видишь ли, мой милый, если бы мы были в состоянии дать вразумительные объяснения всякому проявлению Божественной воли или, напротив, ее возмутительному (с нашей колокольни) бездействию, то превзошли бы Лейбница, Лосского (старшего), о. Павла Флоренского и иже с ними — всех, кто ломал мудрую голову над обоснованием теодицеи. Поэтому даже и пытаться не будем. Прислушаемся лучше к совету тишайшего и бесстрашнейшего о. Сергия Желудкова, Царство ему Небесное, истинному пастырю и неутомимому стяжателю истины. Бог, говорил он, учит нас склоняться перед Его тайной. Склонимся и мы — я, мысленно, здесь, на горе Кармил, а ты… Да на каком угодно месте может склонить свою голову человек, признавая в этом мире недоступную для него тайну.

Однако ведь это нас с тобой хлебом не корми, а дай потолковать о чем-нибудь запредельном. Ведь это духовный наш отец по интеллигентской линии Виссарион Григорьевич Белинский мог воскликнуть вслед покидающим его гостям: «Вы уходите?! А мы еще не решили вопрос о бытии Божием!». А среди нас на горе Кармил нашелся человек, который без всяких рассуждений о вкравшихся в текст Ветхого Завета преувеличениях, о жестокости древнего мира, о приговоре с невидимой подписью: «Иегова» (начертанной, несомненно, на иврите, ибо святитель Филарет (Дроздов) нам объясняет, что вопрошение Бога: «Адам, где ты?» могло прозвучать только на понятном обитателю рая еврейском языке), сказал, пожав плечами: «Зарезал? Значит, так было надо». Как было не усмехнуться некоей горделивой наивности, невольно прозвучавшей в этих словах! И как было не подумать, что незамысловатые ответы иногда очень кстати разрубают запутанные нами узлы.

Автора, автора! — требуешь ты. Всенепременно. Вообрази человека среднего роста, крепкого, смуглого, с подвижным лицом, мучившем всех своим очевидным, ну прямо-таки портретным сходством — но с кем?! Вот была загадка, долго дразнившая нас именно своей очевидностью, пока кто-то, хлопнув себя по лбу, не закричал (почти как герой Чехова): вспомнил! вспомнил! это же артист Карцев собственной персоной! Мы всмотрелись — и с облегчением вздохнули. Действительно, наш поводырь по Израилю, Борис Украинский, был почти двойником вышепомянутого артиста, о чем как бывший гражданин СССР прекрасно знал и к чему относился с небрежной снисходительностью. Надо еще посмотреть, как бы отвечал он на упоминание о поразительном сходстве, кому тут повезло. Артист Карцев, может быть, и талант, я не спорю; но зато наш Боря — гид, непревзойденный на всем пространстве от Голан до Эйлата и от берегов Средиземного моря до берегов моря Мертвого, и это, друг мой, никакому сомнению не подлежит. Прямому смыслу фамилии не верь — он твой земляк, из Питера, выпускник истфака университета, лет двадцать с лишним назад вместе с мамой и девяноста шестью долларами в кармане перебравшийся на историческую родину и сейчас представляющий собой ходячую (когда надо — быстро, когда время терпит — не спеша) энциклопедию Израиля от слова Аарон до слова Яхве. Боже ты мой, и чего только не вместилось в его черноволосой голове между двумя этими словами! Сколько историй! Судеб! Сколько примеров еврейского мужества, труда, терпения! И сколько свидетельств отношения христиан к евреям, как — по слову апостола — ветви к корню.

По дороге к Хайфе, справа, мелькнул на возвышенности светлый городок. «Зихрон-Яаков, — указал Боря. — Здесь немцы живут. Вы поняли? Чисто­кровные этнические немцы. Христиане. Их несколько тысяч после Второй мировой войны приехало сюда из Германии. Вы поняли, зачем?». Как не понять! Пепел шести миллионов жертв Катастрофы стучал в их сердца, и они приехали в Израиль, словно в монастырь, — молиться, трудиться и каяться. Хотя господин дьявол основательно перепахал Германию, однако далеко не все немцы вместо Библии читали «Mein Kampf» и верили, что фюрер — это Бог на земле. Оставив Faterland, прибыли сюда в том числе люди не бедные; построили на месте деревеньки город, поставили завод, который выпускает… Недолгой паузой подразнив наше любопытство, Боря промолвил: «Противогазы. Да, да, господа, противогазы! Это на тот случай, если какому-нибудь идиоту — а их вокруг нас хватает — взбредет дурная мысль подвергнуть Израиль газовой атаке».

Не могу тебе передать, какая провиденциальная глубина вдруг открылась мне в современной истории Зихрон-Яакова. В ней, если хочешь, виделась мне не только трагическая летопись сосуществования евреев и христиан и не только соборная христианская вина перед семенем Авраама, Исаака и Иакова, но и преподанный всему миру урок преодоления разделяющей человечество ненависти. В промелькнувшем мимо нас городке между евреями и немцами уже не стояли зловещие призраки Освенцима и Дахау. И в Зихрон-Яакове Отец всего сущего мог, наконец, снять с креста свое еврейское дитя, погибшее с безответным воплем: «Где ты, Боже?! Почему Ты меня оставил?!».

Не правда ли, что человеку вполне по силам помогать Богу?

Два слова напоследок.

Отчего бы тем же мастеровитым немцам не выпускать, к примеру, газонокосилки? Или кондиционеры, без которых девять месяцев в году в Израиле жизнь не в жизнь? Нет, именно противогазы. Ибо страна находится в постоянном ожидании войны и готовности к отражению вражеского удара. Это вовсе не значит, что на лицах людей лежит печать хмурой отрешенности и даже некоей жертвенности, что было бы вполне объяснимо в свете переживаемых Израилем суровых испытаний. Ничего, хотя бы даже отдаленно похожего, ты не видишь. И если где-нибудь возле кибуца или поселения на территориях тебе встретится высушенный пустыней худой и прямой, как палка, бородатый еврейский мужик лет семидесяти, в бейсболке на седой голове, линялой майке, с автоматом через плечо, то суровую отрешенность его внешнего облика следует толковать прежде всего как выработанную десятилетиями привычку к постоянной опасности и тяжкому труду. Он всю жизнь и воин, и землепашец; он с молодых ногтей отстаивает свое право жить на этой земле и возделывать ее; ночью он отбивал атаки ненавидящих его соседей-арабов, а днем прокладывал водовод к каждому кустику. Вместо земли, текущей молоком и медом, ему досталась пустыня. Он любит ее с тем же потрясающим самозабвением, с каким отец любит недомогающее дитя, и мало-помалу превращает в сад, где цветут финиковые пальмы, плодоносят бананы и зреет, наливается виноград. Знаешь, друг мой, мне было невыразимо стыдно за многих наших с тобой соотечественников, презрительно утверждавших: еврей — плохой солдат и никудышный крестьянин. Василий Васильевич Розанов, к которому я однажды и навсегда прикипел после «Уединенного» (а читал еще в глухую советскую пору, в заграничном издании, купленном за бешеные по тем временам деньги у одного всей Москве известного книжного кровопийцы), — и тот при всем своем необъятном уме нередко впадал в тот же презрительный и пошлый тон. К моему прямо-таки личному счастью, в последние годы жизни он писал о евреях совсем, совсем по-другому.

Но я отвлекся. Производство противогазов — необходимость, вызванная постоянным ожиданием войны. Еще пример: в Израиле нет ни трамваев, ни троллейбусов, нет, кажется, и электропоездов. Отчего? Да оттого, что в случае военного удара провода будут оборваны, транспорт встанет. И еще: электростанции работают только на угле. Ответ все тот же: случись война, на Израиль наверняка накинут удавку в виде эмбарго на поставку нефти. Ах, милый мой, чтo говорить! Наперекор всему Израиль жив — и это, может быть, одно из главнейших чудес современного мира.

… А мы еще довольно долго стояли на горе Кармил, словно ожидая появления туч, порывов ветра и вымоленного пророком большого дождя. Но тихо и светло было вокруг, спокойно море внизу, ласково небо над нами, и Боря, поглядывая на часы, уже звал всех нас в путь.

Сноски:

1  «Памятники литературы Древней Руси. XII век». М, 1980 г., стр.25. Николай Михайлович Карамзин пишет о нем и его «Хождении»: «Печать древности еще видна в слоге, отчасти поновленном неблагоразумными писцами. Вероятно, что игумен Даниил родился или жил в Черниговской области: ибо он реки Обетованной Земли обыкновенно применяет к Снову. Сей путешественник мог быть Юрьевским епископом Даниилом, поставленном в 1113 году». Н.М. Карамзин. «История государства Российского» М, 1988. Том II, примечания, стр.86.

2  И что же проявилось на пленке и отпечаталось на фотографии взамен этой чудной и грозной ночной красоты? А получился на снимке довольно ясный день, голубое небо и растянувшееся по горизонту и почти не скрывающее города пухлое белое облако.

3  Цит. по В. Вересаев «Гоголь в жизни». М, 1990 г., стр. 423.

4  Цит. по И. Гольдцигер «Лекции об исламе», СПб, 1912 г., стр. 256

5  Цит. по М.П. Фишер «Живые религии». М, 1997 г., стр. 324.

6  Кармил (евр. Кармел) — сад. В библейские времена была столь прекрасна дубравами, диким виноградником, оливами и благоухающими цветами, что таинственный Жених «Песни Песней» говорит своей возлюбленной: «Голова твоя на тебе, как Кармил, а волосы на голове твоей, как пурпур…» (YII, 6).

7  Илия (евр. — Элиагу) — Мой Бог есть Иегова.

Александр Нежный

На будущий год в Иерусалиме

«Континент» 2005, №125

Добавить комментарий