Общество по-разному запоминает свою историю.

времяСоциальная практика запоминания исторической информации.

Эвиатар Зерубавель (р. 1948) – социолог, профессор Ратгерского университета (США).

Вместо того, чтобы рассматривать историю как непрерывную цепь сопряженных событий, перетекающих друг в друга, как ноты в музыкальном легато, мы обратимся к мнемоническому видению, в котором присутствуют разрывы между отдельными отрезками истории, напоминающие музыкальную паузу в последовательно сменяющих друг друга нотах стаккато. Контраст между этими двумя социомнемоническими видениями прошлого очевиден в палеонтологии, где нарратив постепенного развития, представляющий череду промежуточных органических форм, которые «перетекают» одна из другой, противопоставлен эпизодическому нарративу, где фигурируют дискретные исторические «эры» («эпохи», «века»), отделенные друг от друга отчетливыми, резкими переломами.

Создание такого прерывистого видения прошлого заключает в себе производство мнемонического эквивалента, пробела, которые встречаются в орфографии или музыкальной фразе. Следовательно, чтобы лучше понять этот процесс, мы должны идентифицировать структурные и функциональные мнемонические эквиваленты запятых, пробелов между словами, точек и так далее. Подобные средства пунктуации находятся в самом сердце социомнемонического процесса, широко известного как «периодизация».

Специально выделяемые «периоды» обычно определяются историческими событиями, которые в коллективной памяти воспринимаются как главные «переломы» в жизни отдельных мнемонических сообществ. Как окончание школы или свадьба для индивидов, подобные события помогают оставить зарубку на значимых «главах» существования таких сообществ, помечая, когда они начались и закончились. Так в 1980-е для многих хуту убийство десятков тысяч соплеменников в 1971 году в Бурунди было событием-катаклизмом, которое практически отделило «годы до бойни» от всего, что случилось потом. На самом деле многие нации формально инкорпорируют такие события в свою коллективную память, выбирая для их отмечания специальные дни. Вывод французского флота из порта Бизерта 15 октября 1963 года ежегодно отмечается в Тунисе как День эвакуации. (Этим событием завершился так называемый «Бизертинский кризис» между Францией и Тунисом. — Примеч. ред.) В Иране же празднуют День национализации нефти (это событие произошло 20 марта 1951 года) – вот только два классических примера подобных исторических «поворотных пунктов».

Некоторые из этих «исторических» моментов становятся «переломными» только в ретроспективе. События, которые мы сейчас считаем «определяющими моментами», могли не привлечь общественного внимания в то время, когда они происходили. Вспомним хотя бы нападение южноафриканских десантников на лагерь намибийских повстанцев в Омгулум-баше 26 августа 1966 года или непримечательную студенческую демонстрацию против утверждения урду в качестве официального языка в преимущественно бенгали-язычной провинции Восточного Пакистана 21 февраля 1951 года. Лишь ретроспективно эти события, ныне отмечаемые как День героев Намибии и День национального траура Бангладеш, выглядят такими ключевыми переломами. Или, скажем, только оглядываясь назад, можно увидеть в неудачном нападении партизан на правительственную базу 26 июля 1953 года начало того, что годы спустя назвали Кубинской революцией!

Подобные события обычно считаются «этапными эпизодами», вехами на пути от одной главы истории мнемонического сообщества к последующей, потому что они коллективно воспринимаются как нечто, связанное со значительной трансформацией идентичности. Официальная смена колониального названия Дагомея на Бенин (30 ноября 1975 года) ежегодно празднуется как Национальный день – это еще один классический пример подобного трансформирующего события. Можно вспомнить еще провозглашение первой Конституции Польши 3 мая 1791 года или низвержение монархии в Ливии 1 сентября 1969 года, которые ежегодно отмечаются, соответственно, как День Конституции и День революции.

Главное событие, которое коллективно вспоминается как значительный исторический перелом, – это политическое «рождение» нации в результате слияния нескольких меньших территорий (как со Швейцарией в 1291 году или с Объединенными Арабскими Эмиратами в 1971-м) или, что бывает чаще, итога национальной борьбы за независимость. Из 191 страны, чей политический календарь я изучал, в 139-ти празднуют национальное «рождение», считая им тот исторический момент, когда страна стала формально независимой, другие же (Алжир, Уругвай, Мозамбик, Эритрея) отмечают день начала борьбы за национальное освобождение. Шесть из семи национальных праздников Анголы, отсылающих к главным историческим событиям (День вооруженной борьбы, День пионеров, День вооруженных сил, День независимости, День победы и День героев), имеют отношение к периоду войны за независимость от Португалии (1961–1975). Ежегодное многократное празднование «рождения» Панамы (шесть раз), Эквадора (пять) и Гаити (пять) тоже указывает на важную роль подобного «исторического перелома».

Именно периодизация как форма классификации помогает артикулировать особые идентичности, а то, как мужчины и женщины используют в качестве биографических вех, соответственно, перемены в карьере и рождение детей, подчеркивает, насколько кардинально меняется их идентичность в обычных условиях. Прерывание во времени – это форма ментального разрыв; наше стремление резать прошлое на куски есть проявление того, как мы дробим ментальное пространство в целом. «Священные дни» помогают конкретизировать нравственное различие между сакральным и профанным, уикенды – воплотить культурный контраст между частной и публичной сферами, точно так же и темпоральные цезуры между различными историческими «периодами» помогают артикулировать ментальные разрывы между культурными, политическими и нравственными идентичностями, воспринимаемыми как отличающиеся друг от друга. Так, принятое в сионизме различение между евреями, которые жили в Палестине до 1882 года («старые yishuv»), и теми, кто эмигрировал позже («новые yishuv»), явно представляет собой нечто большее, нежели чисто хронологическое различие, поскольку оно помогает артикулировать культурный и политический контраст между традиционно-религиозными и секулярно-национальными мирами. И точно так же, как Исход маркирует фундаментальный нравственный разрыв между идолопоклонничеством и монотеизмом, темпоральный разрыв, который мы опознаем между Америкой «доколумбовой» и Америкой после 1492 года, помогает материализовать главнейший культурный контраст между «туземцами» и «европейцами».

Ассимиляция и дифференциация

Когда мы классифицируем вещи путем их распределения по якобы различным ментальным категориям, то обычно позволяем кажущемуся сходству между элементами внутри одного кластера перевесить важные различия между ними. В результате мы начинаем рассматривать эти элементы как взаимозаменяемые вариации в однородной общности. В то же время, чтобы усугубить наше восприятие самих кластеров как отличающихся друг от друга, мы также склонны преувеличивать кажущуюся ментальную дистанцию между ними.

Как любая другая форма классификации, такая периодизация предполагает неисчисляемый, топологический подход, который подчеркивает отношения между общностями, по существу игнорируя их внутренний состав. Это приводит к вариативному ощущению временнóй дистанции, включающему в себя мнемоническое сжатие тех дистанций, что располагаются внутри любого условного «периода», и, наоборот, расширение тех, что попадают на периоды-промежутки.

Первый из данных парных мнемонических процессов – историческая ассимиляция – заключается в присвоении условному временнóму блоку ярлыка, к примеру: экономика становится «неолитической», словесность – «литературой XVIII века», а искусство – «культурой эпохи Мин». В результате социомнемонической привычки преуменьшать вариации внутри того или иного периода до такой степени, что данный «период» рассматривается как практически гомогенный, мы также приписываем ему почти единообразную идентичность. Именно таким образом в коллективной памяти пять веков европейской истории стали «темными».

Подобное схематическое видение истории приводит к мнемоническому сжатию временных дистанций внутри одного условного «периода». Мы начинаем воспринимать «ренессансных» художников Донателло (чьи первые работы датируются 1410-ми годами) и Тициана (который продолжал писать в 1560-х) как современников и забывать, что время жизни таких «средневековых» светил, как святой Бенедикт (480—547) и Чосер (1340—1400) разделяли восемь столетий. По схожему принципу, называя все, что существовало в Западном полушарии до прихода европейцев «доколумбовым», мы смешиваем культуры ольмеков и ацтеков Мезоамерики, которые процветали с перерывом в две тысячи лет, переставая учитывать, что они были столь же исторически далеки друг от друга, как современные итальянцы и древние римляне.

Однако, как любая другая форма классификации, периодизация прошлого включает не только слияние отдельных элементов внутри периода, но и расщепление периодов. Мы не только приписываем целому историческому «периоду» единственную и единообразную идентичность, мы также приписываем отличные идентичности тому, что относим к «иным» периодам. Таким образом, историческая ассимиляция обычно дополняется диаметрально противоположным социомнемоническим процессом дифференциации.

«Периодизация» прошлого представляет собой мнемоническую трансформацию действительных исторических континуумов в кажущиеся дискретными ментальные отрезки, такие, как «Ренессанс» или «эпоха Просвещения». Именно наша способность воображать исторические эквиваленты пробелов, которые мы по договоренности оставляем между главами одной книги, усиливает кажущуюся особость таких «периодов» и придает упомянутой выше метафоре перелома актуальность. Воображаемый поток исторического зияния, отделяющий, например, 1979 год от 1980-го, позволяет нам вспоминать «1970-е» и «1980-е» как различные исторические блоки. Наше ментальное видение квазигеологического провала, отделяющего 1491-й от 1493 года, схожим образом помогает нам помнить «доколумбовую» и «американскую» главы истории Западного полушария как отдельные «эры».

Такие воображаемые разрывы явственно воздействуют на то, как мы воспринимаем временные дистанции, отделяющие друг от друга различные исторические «периоды». Чтобы поддержать социомнемоническое видение двух соседних – но по договоренности «различных» – фрагментов истории как действительно дискретных, мы обычно укрепляем границы, якобы отделяющие их друг от друга. В результате переход через подобный «исторический Рубикон» трансформирует метрически малые шаги физического времени в топологически гигантские прыжки времени социального – точно так же, как когда мы мгновенно трансформируемся из «детей» во «взрослых» по достижении восемнадцатилетия. Таким образом, ради того, чтобы поддержать иллюзию широких исторических разрывов между «различными» периодами, мы мнемонически раздуваем расстояние между всем тем, что случилось до некоего «перелома», знаменующего их границу, и тем, что было потом. Мы начинаем воспринимать дистанцию между 1491-м и 1493 годом как более длительную, нежели хронологически идентичную дистанцию между 1491-м и 1489-м.

Чтобы действительно зафиксировать расстояние между ними, мы буквально помещаем разные исторические «периоды» в различные главы учебников и в различные залы музеев, тем самым придавая вещественность воображаемым преградам, отделяющим их друг от друга.

Перевод с английского Андрея Лазарева.

Настоящая статья представляет собой сокращенный перевод четвертой главы книги: Zerubavel E. Time Maps: Collective Memory and the Social Shape of the Past. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Эвиатар Зерубавель,

Переломные моменты истории.

«Неприкосновенный запас» 2015, №2(100).


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*