Россия опять одурела, или изъяны либеральных социологов.

постМассы и массовое сознание – это принципиально разные принципы организации народонаселения.

Александр Рубцов.

Население периодически ошарашивает само себя, а также вождей и исследователей. Именно об этом фраза покойного Юрия Карякина «Россия, ты одурела!», произнесенная под неслабым впечатлением от итогов выборов 1993 года. С тех пор подобное мы переживали не раз – в разной степени, в разных состояниях. Нынешняя восторженно-злобная консолидация массы, хотя отчасти и ожидаемая, своей «температурой» также вызывает удивление, у одних приятное, у других на грани шока. Это полотно тоже называется «Не ждали».

Здесь есть две стороны. Во-первых, в происходящем и в самом деле много неожиданного, наведенного, плохо прогнозируемого и почти непредсказуемого, иногда просто бифуркационного (когда малые сигналы на входе в «черный ящик» дают несоизмеримые эффекты на выходе).

Но, во-вторых, доля этих сильных впечатлений связана с тем, что мы ждем от явлений и процессов того, что нам привычно, согласно нашим понятиям, но реальности уже не свойственно. И тут сама страна вправе обратиться к политикам и аналитикам с симметричной претензией по части «одурения».

Политические и аналитические ожидания часто оказываются глубоко ошибочными, вследствие дефектов методологии и понимания природы предмета, игнорирования глубоких изменений в культуре и цивилизации, в социуме, сознании и отношениях, в самой истории – в ее новых графиках и характеристиках времени.

Часто эти сюрпризы возникают из-за того, что поведение людей в массе не просто имеет свои особенности, но что эти особенности оказываются еще более особенными в ситуации постмодерна. Строго говоря, народонаселение вовсе не обязано соответствовать социологическим построениям, до сих пор кажущимся классическими, и строиться в соответствии с правильными порядками модерна, когда в наступившей постсовременности едва ли не главное связано с позитивным переживанием именно неправильного. Этот переход в качественно новое состояние принципиален и напоминает машиниста из анекдота про Анну Каренину: «Проехали».

Мы разные, но нам одинаково.

Интуитивно, даже без штудий социальной психологии понятно, что люди ведут себя в массе иначе, чем в отдельности или в группах. Еще Густав Лебон описывал особенности сознания, вкусов и поведения «толпы», «толп». Пожалуй, самый пронзительный, яркий, но и зацитированный до дыр фрагмент его откровений: «Тип героя, дорогого сердцу толпы, всегда будет напоминать Цезаря, шлем которого прельщает толпу, власть внушает уважение, а меч заставляет бояться». И это до сих пор азы для политтехнологов – к нашему общему и большому сожалению.

Однако даже в профессиональных контекстах нередко массу понимают просто как очень большое множество, иногда даже употребляя как синоним понятий «общество», «народ». Но тут не ясны две вещи: чему именно понятие массы противостоит и с чего оно вдруг стало популярным, если не центровым в текущей социальной теории и оперативной аналитике?

Рост влияния массы («объема массы в историческом действии») отмечают давно и оценивают по-разному. Первая волна продолжала античную традицию высокомерно-опасливого отношения к «черни» и «плебсу» – к «враждебному миру» и «обольстительному врагу» (Ницше), к «второстепенному фактору в космосе духовной жизни» (Ортега).

Иные, позитивно-«демократические» оценки массовизации также общеизвестны. Но для нашего разговора важнее не количественная и даже не качественная (оценочная) стороны дела, а скорее структурные особенности массы как типа социальной сборки.

У нас еще известный социолог Борис Грушин разбирался с понятиями «масса» и «массовое сознание» («Мнения о мире и мир мнений», 1967). И потом в ходе длительной совместной работы периодически подтверждалось, что главное здесь – противопоставление массы не просто мелким и локальным общностям и даже не элитам или вождям, но именно социальным группам, структурированным и структурирующим. Масса и группы, групповое сознание и сознание массовое – это принципиально разные принципы организации социальных множеств.

Общество делится на группы теми или иными дифференциальными признаками – демографическими (например, возрастными или этническими), профессиональными, имущественными, образовательными и пр. Считается очевидным, что богатые и образованные люди среднего возраста ведут себя иначе, чем молодые пенсионеры или бедные, но темные старики. Кросс-табуляции именно это и высчитывают, вплоть до гендерных различий в политических вкусах, в стереотипах реакции и поведения.

Но массы этих групповых различий не знают и знать не хотят. Здесь все поверх групп – или насквозь. В массе себя примерно одинаково ведут богатые, необразованные, русские, академики, пожилые мужчины и молодые женщины, инженеры, партийные члены, пролетарии, геи, искусствоведы, офисные планктоны, замминистры и олигархи с проститутками. Она потому и масса, что все смешивает.

По этой же причине масса вовсе не обязана быть гигантской или хотя бы очень большой. Ценители конкретного анекдота – тоже масса (для удобства можно называть такие сборки «массовидными образованиями»).

Между толпой и публикой.

Классический мотив появления «массового человека» и «массового общества» – усредняющая включенность в машинное производство (Карл Ясперс и др.). Сдвиг к преобладанию неструктурированных социальных сборок (дестратификация) связывают также с развитием коммуникаций. Здесь интересно различие между «толпой» и «публикой», введенное во второй половине XIX века Габриэлем Тардом, аккуратно полемизировавшим с Лебоном. Если толпа в идеале предполагает одновременное присутствие в одном месте и почти физическую сплоченность, то публика – это «распределенная толпа», атомы которой объединены скорее интеллектуально, информационно, духовно (даже в одном зале). Тогда это связали с развитием прежде всего почты и публицистики. Сейчас можно было бы сказать, что публика – это еще и «виртуальная толпа». Или сетевая.

Тогда же у самого Тарда были поползновения считать публику менее дикой и более цивилизованной разновидностью толпы (ср. примеры – посетители театра, читатели журнала). Но не менее важным было и размывание сословных перегородок, появление новых «шахт» социальных лифтов. К тому же эффект толпы не нивелируется качеством человеческого материала. Парадокс Тарда: между голосованием 40 академиков и 40 водовозов нет разницы. Более того, чем многочисленнее собрание, тем ниже его уровень. В большом количестве даже интеллигентная публика имеет склонность приближаться к состоянию уличной толпы.

Здесь вырисовывается интересная траектория во времени. Модерн уничтожает сословные перегородки, резко повышает социальную динамику, однако не ломает социальную структуру общества в целом, сохраняет его деление на группы. Можно менять профессии, уровень образования и богатства, социальный статус и пр., однако различия между группами все же читаются, например, в образе жизни, в жилье и одежде, в потребляемой еде и информации.

Далее массовизация эти различия постепенно стирает (хотя и далеко не до конца). Европейская иномарка в Штатах принадлежит скорее выскочке, чем миллиардеру. По выбору забегаловок или по одежде мало что можно с полной достоверностью сказать о принадлежности человека к группе (не говоря об унисексе) и т.д.

Однако здесь важно еще одно различие. Модерн не просто отчасти выравнивает социальный рельеф, но и подчиняет его проекту, стремящемуся к тотальности, будь то мода в архитектуре, дизайне, одежде, музыке, чтиве, языке или манерах поведения – достаточно вспомнить эстетику фильмов того времени или о том времени («Афера»), а также нынешние ретросериалы («Пуаро»).

«Современный стиль» универсален – но это стиль.

Постмодерн, наоборот, размывает проект, перемешивая в общей эклектический сборке стилевые элементы разных культур, эпох и знаков социальности. Такое месиво и есть масса в «лучшем» ее виде. Примерно одна каша в жилье и «прикиде», в головах и животах. В этом смысле масса эпохи постмодерна – прямая противоположность массам «высокого модерна», в пределе вылившимся в унификацию тоталитаризма.

Джинсы для знати и черни.

На уровне интуиции и бытового словоупотребления язык все еще подсказывает: публика выше толпы. До сих пор не скажешь «почтенная толпа» или «уличная публика». Однако и здесь постмодерн многое если не стирает, то сглаживает. А то и, напротив, утрирует.

Итак (если грубо), публика как широкое социальное явление выделяется из толпы в том числе с развитием коммуникаций, например, более или менее массового чтения, массовизации распространения печатного материала и пр. Здесь возникает нечто, объединяющее людей в массу без физического контакта толпы, поднимающей температуру живым «трением» и способную взорваться от крика или зрелища.

Тард описывает нечеловеческое множество без особой любви, даже без сочувствия: «… чудовищная нетерпимость, забавная гордость, болезненная восприимчивость, доводящее до безумия чувство безнаказанности, рожденное иллюзией своего всемогущества, и совершенная утрата чувства меры, зависящая от возбуждения, доведенного до крайности взаимным разжиганием.

Для толпы нет середины между отвращением и обожанием, между ужасом и энтузиазмом, между криками «да здравствует!» или «смерть!».

Однако современные СМИ, вооруженные чудовищными техниками массового поражения сознания, превращают публику в толпу ничуть не хуже, чем чувство плеча, локтя, пивной кружки или совместно пролитой крови, своей и чужой. Здесь есть целый ряд усугубляющих моментов: ненормальное место СМИ и особенно ТВ в жизни населения; техники съемки, монтажа, скачивания материала и всякого рода шоковой визуализации под пугающие завывания дикторов; податливость аудитории на всякого рода фейки и симулякры, даже вовсе халтурные.

Наконец, отсутствие внешнего, независимого контроля над связкой «власть–ТВ» и дефицит альтернативного вещания, хоть как-то отрезвляющего патологически доверчивую публику.

Чудовищная нетерпимость, забавная гордость, болезненная восприимчивость… – все это черты той самой аудитории, которая когда-то начиналась как «уважаемая публика». Нарисовалась петля: сначала коммуникации сформировали из толпы публику, а потом отвязанные СМИ ту же публику опустили до уровня толпы, возбуждающейся не хуже, чем в момент травли карманника или на площади во время публичной казни.

Прервалась связь мозгов.

Об авторе: Александр Вадимович Рубцов – руководитель Центра исследования идеологических процессов Института философии РАН.

 «Независимая газета», Сценарии. 22.09.2015.


Подписаться на RSS

One Response

  1. » . . . фраза покойного Юрия Карякина «Россия, ты одурела!», произнесенная под неслабым впечатлением от итогов выборов 1993 года» очень хорошо подходит к нынешней Украине.

    Действительно она одурела вместе со всеми своими бывшими и нынешним президентами.

    Надо бы социологам бросить все силы на Украину, а не талдычить всё про ненавистную либералам Россию.
    С Россией всё ясно как в буквальном, так и в переносном смысле.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*