Выход Европы из «темных веков» начался с Италии.

средне2Итальянский прорыв

Дмитрий Травин

Достаточно взглянуть на культурные успехи итальянского ренессанса, чтобы задуматься о том, насколько пять-шесть городов Апеннинского полуострова в эту эпоху качественным образом отличались практически от всей остальной Европы. Но есть и объективные показатели, демонстрирующие данное различие. При отсутствии в те давние времена достоверных данных о темпах экономического роста и роста реальных доходов масштабы изменений лучше всего прослеживать по соотношению численности населения городов. Ведь если где-то появляются «мегаполисы», значит, там есть какой-то бизнес, позволяющий прокормить большое число людей.

К началу XIV века в Европе имелось 11 городов с населением, достигшим 50 тыс. человек. Шесть из них приходились на Северную Италию: Венеция, Флоренция, Милан, Болонья, Генуя, Сиена. Причем первые три из них заметно оторвались по численности горожан от всех остальных (за исключением, возможно, Парижа, относительно которого имеются разные оценки). Все шесть северо-итальянских городов сформировались как коммерческие центры. Среди других коммерческих центров Европы лишь Гент во Фландрии достиг 50-тысячной отметки. Остальные города — Париж, Лондон, Палермо и Кордова, отвоеванная кастильцами у арабов, – в какой-то степени были обязаны своей населенностью коммерческой деятельности, еще больше — столичному статусу, при котором деньги и люди стекаются ко двору монарха [Ле Гофф (2007), с. 159–160; Лахман (2010), с. 104].

Таким образом, приоритет Северной Италии в плане развития бизнеса и урбанизации вряд ли можно оспорить даже на фоне Фландрии, немецких ганзейских городов, а также рейнских и южно-германских коммерческих центров. Но почему же все-таки возвысился именно этот регион?

Трудно согласиться с идущей еще от Франсуа Гизо трактовкой проблемы, согласно которой развитие итальянских городов было производной от римского наследия. Знаменитый французский историк полагал, что сохранившееся, несмотря на нашествия варваров, муниципальное устройство античных времен делало города сильными, а потому дворяне должны были с ними считаться. В конечном счете это обусловило коммунальные свободы, что, в свою очередь, очевидно, способствовало быстрому экономическому росту [Гизо (2007), с. 232–233].

В этой теоретической конструкции остается неясно, почему юг Италии, где римское наследие было очевидным, так отстал от севера и даже от многих заальпийских регионов, в том числе тех, которые вообще находились за границей древней империи. Неясно и то, почему Рим — центр античной «вселенной» — долгое время отставал от других городов, и в частности от Венеции, которая вообще возникла лишь через 20 лет после нашествия Алариха [Norwich (2003), p. 4–5].

В русле «римской теории» лежит и концепция крупного современного российского исследователя Леонида Васильева, обращающего внимание на унаследованное от Рима уважение к закону, на то, что античная культура обусловила трансформацию варваров, которая народы в целом и королей в частности вынудила подчиняться нормам права [Васильев (2007), с. 245– 249, 260–261, 328].

Сильное влияние античности в целом не вызывает сомнений, однако, на наш взгляд, не следует переоценивать степень уважения к праву на ранних стадиях развития средневековой Европы. Кроме того, «римская теория» не объясняет, почему в одних регионах насилия по отношению к гражданам и их собственности было больше, а в других меньше.

Вряд ли подойдут в качестве объяснения проблемы и этнические факторы, с которыми иногда приходится сталкиваться. Вернер Зомбарт считал, что флорентийцы (наряду с шотландцами и евреями) имели особые склонности к купеческой деятельности и именно у них каким-то образом формировался предпринимательский дух [Зомбарт (1994), с. 78–82]. Увы, при таком объяснении остается неясно, чем, скажем, генуэзский или венецианский дух хуже флорентийского.

Возможно, специфика взглядов Зомбарта определялась тем, что в начале ХХ века одни народы представлялись по определению цивилизованными, тогда как другие — безнадежно отставшими. Однако с тех пор многие «отсталые» обошли в экономическом развитии лидеров прошлого, а значит, природное «духообразующее» состояние вряд ли можно считать важным фактором успеха.

Анализ диалектики производительных сил и производственных отношений тоже не помогает нам в случае с быстрым развитием городов Северной Италии. Карл Маркс вообще игнорирует данную проблему. Исторический анализ в первом томе «Капитала» начинается с Англии последней трети XV столетия, а не с Италии X–XI веков. Торговый и ростовщический капитал для Маркса есть всего лишь элемент феодализма. Генезис промышленного капиталиста начинается с экспроприации земельной собственности, дифференциации крестьянства и формирования пролетариата. Лишь здесь закручивается интрига, поскольку при таких условиях деньги купцов и ростовщиков инвестируются в производство [Маркс (1978), с. 725–773]. Проблемы кредита при докапиталистических производственных отношениях Маркс затрагивает в третьем томе «Капитала», но там его интересуют лишь различия между ростовщичеством и банковской деятельностью, в том числе применительно к Венеции и Генуе [Маркс (1975), с. 648–668].

Поскольку исследование успехов капитализма Маркс осуществлял лишь для того, чтобы подобраться к вопросу о его будущей гибели, анализ региональных особенностей модернизации представлялся излишним. Но если мы хотим понять, как разные страны встраиваются в прогрессирующую капиталистическую систему, нам придется обращать внимание на многие «частности».

Наиболее плодотворным из предложенных наукой методологических подходов представляется подход Макса Вебера, отмечавшего роль рационализации жизни. «В конце концов, — писал он, — создателями капитализма были: рационально построенное предприятие, рациональная бухгалтерия, рациональная техника, рациональное право; но даже и не они одни: мы должны отнести сюда рациональный образ мысли, рационализирование образа жизни, рациональную хозяйственную этику» [Вебер (2001), с. 320]. Проблема, однако, в том, что разъясняя свою мысль, высказанную в «Истории хозяйства», Вебер приводит знаменитые рассуждения о роли протестантской этики, что, по понятным причинам, не может иметь отношения к хозяйственному прогрессу, имевшему место до начала XVI столетия.

Таким образом, тезис о роли рационализации нуждается в уточнении применительно к раннему этапу развития европейской экономики. Для того чтобы сделать это уточнение, нам надо вначале взглянуть на объективные условия развития Северной Италии. Думается, реальные причины успеха ряда городов определяются конкретными историческими событиями, повлиявшими на данный регион, а также его специфическим географическим положением, чрезвычайно удобным для развития бизнеса в эпоху примитивных коммуникаций средневековья.

Первый фактор успеха — это длительное противостояние германских императоров и римских пап в борьбе за контроль над Италией. Противостояние это не смогло привести к окончательной победе ни одной из сторон, но как Святой престол, так и Империя активно вербовали себе союзников на той территории, которая стала ареной интенсивной борьбы. Итальянские горожане разделились в итоге на гвельфов, поддерживавших папу, и гибеллинов, поддерживавших императора. Это не только обостряло внутриполитическое положение во многих городах [см., напр.: Макьявелли (1987), с. 33], но также создавало пространство для маневра в экономической области.

Никколо Макиавелли в своей «Истории Флоренции» описал интересную ситуацию. «Когда папой стал Бенедикт XII, он… решил приобрести дружбу всех, кто захватил владения, ранее принадлежавшие империи, дабы они помогли ему в защите Италии от посягательств императора. Вот он и издал указ, по которому все тираны, захватившие в Ломбардии города, объявлялись законными государями. <…> Император, видя, с какой щедростью папа распоряжается имуществом империи, не пожелал уступать ему в тароватости и тотчас же объявил всех узурпаторов церковных земель их законными владельцами» [Макьявелли (1987), с. 41–42].

Понятно, что при таком подходе соперничающих друг с другом сил правители в Италии оказывались значительно более самостоятельными, нежели в других уголках средневековой Европы. Известный историк Якоб Бур-хардт, заметив это, сформулировал даже тезис о ренессансном государстве как произведении искусства [Бурхардт (1996), с. 15] в том смысле, что его правители получили возможность, выйдя из-под давления «властной вертикали», строить свои действия по обустройству владений на рациональном расчете.

Для нас в данном случае важно, что относительно самостоятельными оказывались не только отдельные правители скромных местечек вроде Галеотто Малатеста из Римини или Антонио Монтефельтро из Урбино. Самостоятельность обрели крупные торгово-ремесленные города, которые в случае доминирования одной из сторон — папы или императора — оказались бы просто бессильными объектами беспрерывных денежных поборов. Возможно даже, что города, как полагают Д. Коцюбинский и Ю. Малинин, сознательно ориентировались на тот политико-правовой образец отстаивания прав, который давали им феодалы, противостоявшие своим сеньорам [Коцюбинский, Малинин (1994), с. 29–30].

При характерном для Средних веков отсутствии защиты прав собственности монархи могли при необходимости использовать любых обладателей богатства в качестве дойных коров. Какое бы покровительство ни оказывали они своим городам, богатства и свободы бюргеров ценились лишь в той степени, в какой помогали укреплению престола и материальному обеспечению войн с соседями. Французские, английские или испанские бюргеры не имели возможности вести по всей Европе дела в тех масштабах, которые были характерны для венецианцев, генуэзцев и флорентийцев. В какой-то степени имели шанс на такое развитие южно-итальянские, южно-французские и каталонские города, однако политика Фридриха II Гогенштауфена, альбигойские войны и действия арагонских королей заметно снизили возможности для экономического роста.

Северо-итальянские города, хотя тоже время от времени подвергались наездам властителей, всегда имели возможность перебежать на сторону противника, а потому как папы, так и императоры должны были считаться с долговременными интересами бюргеров. Кроме того, в острой, кровопролитной, дорогостоящей борьбе двух сторон и у пап, и у императоров просто не хватало сил на то, чтобы полностью подчинять себе города.

В итоге, скажем, Флоренция сразу после смерти Фридриха II (1250 г.) смогла создать систему народного самоуправления, заложившую основы ее дальнейшего экономического развития [Макьявелли (1987), с. 56; Гуков-ский (1990), с. 54]. А Венеция, чрезвычайно выгодно расположенная на острове и обладающая могущественным флотом, оказалась в принципе недоступна ни для одной силы, которая хотела бы установить над ней контроль. Она маневрировала между Римом, Германией и Византией, причем Константинополь в благодарность за поддержку венецианского флота давал порой дополнительные торговые привилегии. А когда сформировалась Ломбардская лига северо-итальянских городов для борьбы против императора Фридриха Барбароссы и тот в 1176 г. потерпел сокрушительное поражение при Леньяно, самостоятельность Венеции стала практически абсолютной [Norwich (2003), p. 97, 103, 112–117; Опль (2010), с. 100–126, 177]. Более того, по Констанцскому миру 1183 г., Фридрих торжественно признал коммунальные свободы северо-итальянских городов в целом [Сказкин и др. (1970), с. 231].

Травин Д. Я.

У истоков модернизации: Россия на европейском фоне (доклад второй) / Дмитрий Травин: Препринт М-31/13. — СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. — 64


Подписаться на RSS

One Response

  1. Может быть выход Европы из новых «темных веков» тоже должен начаться с Италии.
    Из всех итальянских премьеров за 70 лет только один попался более менее адекватным — это Берлусконни.

    Возможно с приходом его опять во власть и будет дан новый шанс Италии и Европе.
    А то как-то надоели в Европе все эти политические проститутки во власти.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*