Что будет с миром, когда прекратится экономический рост.

рос1Александр Кустарев.

Недавний доклад, подготовленный Организацией экономического сотрудничества и развития (OECD/ОЭСР) под названием «Политические вызовы миру в следующие 50 лет», предупреждает, что экономический рост в передовых странах (Европа, Северная Америка и Япония), уже и так очень скромный, в течение следующих 50 лет замедлится еще больше. А именно с 1,19% в этом десятилетии до 0,54% между 2050-м и 2060 годами.

Все привычные локомотивы экономического роста начинают выдыхаться. С научно-техническим прогрессом дело обстоит очень непрозрачно. Высказывается предположение, что технический прогресс исчерпан. Роберт Гордон уверяет даже, что, в отличие от двух первых (промышленных) революций, которые он называет «трансформационными», третья революция, также известная как «информационная», уже не повышает производительности труда, как не будут повышать ее и все последующие «революции». А раз так, то экономический рост закончился навсегда. Это во всяком случае совпадает с позицией Роберта Солоу о том, что экономический рост на самом деле объясняется только технологическими инновациями и ничем другим. Потребительский рынок (гражданский или военный) лишь помогает внедрению инноваций, а если инновации не становятся все более эффективными, то никакие политические и геополитические ухищрения не помогут.

Фундаментальный коллективный труд (под руководством Ангуса Мэддисона) окончательно легитимировал расчетами это представление[4]. А совсем недавно Роберт Гордон предъявил свои выкладки: всемирный ВВП на душу населения между 1000-м и 1820 годами рос на 0,04% в год, после чего начался взрывной рост, который Гордон считает аномальным[5]. Тома Пикетти в книге «Капитал в XXI веке», вполне симптоматично ставшей бестселлером, тоже трактует рост последних двух столетий как аномалию. Особенным отклонением от нормы он считает время после Второй мировой войны.

Появилось понятие «new normal». Согласно этой модели, общество выходит (возвращается) из «аномального» состояния в «нормальное». Но если именно медленный рост – это норма («новая» или забытая старая), то его объяснять не надо. Надо объяснять аномалию.

В принципе, согласно нынешнему естественнонаучному представлению, рост производительности труда неуклонно замедляется, она имеет предел роста, как и КПД[9]. Но вот достигнут ли этот предел уже сейчас – другой вопрос. Как только непривычное утверждение, что технический прогресс исчерпан, было представлено публике, посыпались вполне предсказуемые возражения. Они сводятся в основном к тому, что эффекты многих открытий и изобретений всегда имели «инкубационный период», иногда очень длительный. Мы, дескать, сейчас просто в ранней фазе последней («информационной») технической революции. А сверх того сейчас на полке уже множество патентов, которые сулят прямо-таки настоящие чудеса. Это все, конечно, вполне вероятно, но, чтобы оценить воздействие инноваций на экономическую динамику в будущем, этой эмпирии недостаточно.

Дело не в том, как далеко или близко мы сейчас находимся от предельного КПД природы как единой машины, а в том, какие направления принимает технический прогресс и как он влияет на соотношение спроса и предложения.

В историческую эпоху ускоренного экономического роста технический прогресс повышал производительность труда столь же быстро или даже быстрее, чем потребительские возможности. Потребление догоняло производство. И, наконец, догнало. В результате борьбы трудящихся за повышение своих доходов, поддержанной позднее кейнсианской экономической теорией и ее бюджетно-политическими импликациями.

Сейчас же все скорее похоже на то, что инновации больше стимулируют рост потребностей, чем рост производительности труда, необходимого для обеспечения потребительских возможностей. Теперь не потребление должно догонять производство, а наоборот. Догонит ли?

Не исключено, что на этот раз догонит, и кризис – начавшийся в 2008 году, как и «кризисы перепроизводства» в прошлом, – это кризис циклический. Но как долго он может продлиться? Его суть прямо противоположна природе циклических кризисов докейнсианской эпохи, а значит, законно предположить, что режим этой цикличности, и в частности средняя длительность таких «кризисов недопроизводства», иной, нежели «кризисов перепроизводства» прошлой эпохи (2–4 года). Хотя, конечно, это не обязательно так, все же велика вероятность, что их длительность будет существенно больше[10], что мы сейчас и проверяем буквально, так сказать, «на ходу».

Однако сейчас важнее другое. Пройдена некоторая критическая точка, после которой уже не техника определяет, что и как индивидуально и коллективно мы будем потреблять, а наоборот: наши потребительские, то есть культурно-ценностные, предпочтения будут определять, какова будет техника. Именно это, а не «конец роста» сам по себе и означает, что общество возвращается к «нормальности». В традиционном обществе до европейского модерна дело обстояло именно таким образом[11].

Все зависит от того, каков будет наш культурный выбор. При этом может оказаться, что привычный экономический рост, может быть, вовсе и не кончился. Это впечатление возникает из-за того, что производство и потребление смещаются в сторону благ, которые мы не понимаем, как включить в ВВП, – либо не умея их оценить в денежном эквиваленте, либо игнорируя их в силу своей культурно-ценностной ориентации. Мы увидим, что пресловутый «ускоренный рост» продолжается, как только изменим методику исчисления ВВП, что давно предлагали сделать зеленые и о чем теперь все больше идет разговоров. Кстати, если мы пересчитаем экономический рост, характерный для прошлого, по новой методике, то попутно может обнаружиться, что темпы экономического роста в прежние эпохи были завышены вплоть до того, что весь объявляемый теперь «аномалией» ускоренный рост окажется иллюзорным.

Если же все-таки окажется, что произведенно-потребленное совокупное благо не поддается исчислению, то это значит, что имеет место не столько кризис «экономического роста», сколько кризис этого авторитетного (и я сказал бы «репрессивного») понятия.

[12] Если мы согласны, что это безусловные блага, то они не будут культурно дискредитированы или даже табуированы. Например, потребность в освобождении индивида от труда уже давно привела к появлению глубоко скептического дискурса, который, конечно, можно считать ретроградным луддизмом, но совсем не обязательно. Да и сам пресловутый луддизм эпохи первой промышленной революции вовсе не выглядит таким уж абсурдом в свете происходящего ныне. Трудовая деятельность была сферой дисциплинированного выполнения обязательств, без чего, как давно считается, человек перестает быть человеком. Даже тяжелый физический труд не считается теперь безусловным бременем. Освобожденный от него индивид считает нужным бегать вокруг своего дома и проводит часы в фитнес-клубе. А новые технологии делают ненужными тонкие ремесленные навыки и освобождают от труда умственного, что, может быть, еще опаснее.

Все осложняется еще и тем, что технический прогресс, позволяющий заменить человека машиной, в пределе угрожает оставить всех без работы, и тогда разрушится весь рыночный механизм общества, где человек должен иметь рабочее место, чтобы быть гражданином и получать легитимный доход. Эта коллизия предвидится давно, а теперь она, может быть, реальней, чем когда-либо раньше. Надежды на то, что теперь все будут заниматься еще более умственным трудом, чем компьютеры, очевидно легкомысленны. Если даже спрос на очень квалифицированный умственный труд растет и будет расти, совсем не очевидно, что народные массы морально и церебрально готовы к длительному обучению сложным умственным операциям. Факультетские предпочтения абитуриентов при нехватке квалифицированных кадров в таких странах, как США, Англия и Германия, например, подают тревожный сигнал проектировщикам светлого будущего. Труднее усомниться в пользе продления жизни, и по этому поводу мы сейчас не слышим ничего, кроме всеобщего ликования. Но и эта перспектива начинает вызывать некоторые скептическое беспокойство. Жалкий образ «бессмертных» в хрестоматийном этюде Борхеса становится все более расхожим в современной эссеистике. Наоборот, статус освоения космоса и экологической инженерии пока весьма невысок и может повыситься в дальнейшем. И так далее.

Конец экономического роста может оказаться вовсе не концом, а началом развития в контексте антропогенеза. А именно: ступенью в процессе всеобщей эволюции, то есть появлением нового образа жизни и адекватной ему агентуры жизни, то есть нового биологического вида или, чтобы не выражаться так претенциозно, человеческой особи иного типа – назовем его «постчеловеком» или «сверхчеловеком». Перспективы искусственного интеллекта и органо-компьютера вместе с перспективой продления жизни как будто указывают на это, не так ли? Некоторые азартные футурологи увлекают наше воображение именно этой перспективой[13].

Как будет выглядеть общество, состоящее из этих новых особей, пусть проектируют вооруженные современным знанием футурологи и фантасты.

Но как бы оно ни выглядело, вульгарного homo sapience сейчас должно прежде всего заботить, как будет выглядеть сосуществование двух разновидностей «человека». Будет оно конкуренцией или кооперацией? Если конкуренцией, то какими методами она будет вестись и какой будет иметь исход? Наш моральный инстинкт оказывается в этих обстоятельствах очень возбужден и не зря. Особенно если иметь в виду, что за морализаторским дискурсом чаще всего, а в данном случае наверняка, скрывается страх неизвестности перед будущим. Предощущение этой коллизии начинается с конца XIX века в романах Герберта Уэллса. Его мы видим и в знаменитой «Планете обезьян» Пьера Буля. Это же беспокойство чувствуется в нынешней одержимости кино и беллетристики вампирами, зомби, инопланетянами Она же дает вторую жизнь либерально-гуманистическим антирасизму и мультикультурализму. И даже движению за права животных. Человечество чует нутром, что может утратить свою привычную гегемонию в природе.

Примечания

[4] Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. Paris: OЕCD, 2001.

[5] Gordon R. Is US Economic Growth Over? Faltering Innovation Confronts the Six Headwinds // Policy Insight. 2012. № 63. Р. 1—13 (www.cepr.org/sites/default/files/policy_insights/PolicyInsight63.pdf).

[9] Как будто бы нельзя сказать того же о пределе человеческих потребностей. Рост материальных потребностей индивида имеет очевидный биоэнергетический предел. Нематериальные потребности, кажется, безграничны, хотя только те, которые не требуют массивной материальной инфраструктуры.

[10] Некоторое представление о «кризисах недопроизводства» дает история советской экономики. Этот кризис продолжался почти полвека и кончился банкротством.

[11] Именно поэтому отдельные цивилизации (например, Китай) подавляли даже те технические возможности, которыми располагали, и оказались по отношению к модерну застойно-тупиковыми.

[13] Howard H.R. Smart Mobs: The Next Social Revolution. Cambridge: Basic Books, 2002. На этом же представлении построено и набирающее силу движение «трансгуманизма» с его опасным нормативно-проектным настроением

Начало см в: analitikaru.ru

 Александр Кустарев

Конец мирового экономического роста — это не конец света.

«Неприкосновенный запас» 2015, №4(102)


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*