Европа утрачивает грезы, ее национальные идентичности не хотят становиться общеевропейскими.

европаФедор Лукьянов.

Каким будет мир после терактов в Париже? Совершит ли Европа правый разворот? Как изменится расстановка сил и приоритетов на мировой арене и стоит ли России ожидать потепления отношений с Западом? На эти вопросы в ходе лекции, организованной Европейским клубом ВШЭ, Советом по внешнем и оборонной политике и журналом «Россия в глобальной политике», ответил политолог Федор Лукьянов. «Лента.ру» записала основные тезисы его выступления.

Прекрасный новый мир, которого нет

За последние годы мы начали привыкать к состоянию, когда регулярно происходят события, знаменующие собой вехи исторического развития. Концы фиксируемых нами эпох — 11 сентября, арабская весна, украинские события, теракт в Париже — выстраиваются в одну достаточно последовательную линию. Мы живем в эпоху перехода от холодной войны, некоего относительно стабильного состояния мировой системы, к какой-то совершенно другой, неизвестной нам модели. То, что происходит сейчас, не было предугадано 25 лет назад, на сломе прежнего миропорядка.

Конечно, некоторые высказывали разного рода опасения и сомнения на фоне широко распространенной эйфории относительно грядущего прекрасного нового мира. Но тогда эти речи звучали как злобствование реакционеров, и очень хотелось верить, что, действительно, возникает совершенно иной тип мировой политики и международных отношений.

Ярким олицетворением или предвестием этого так и не наступившего нового прекрасного мира стали отношения между новой, появившейся на обломках СССР, Россией и ее ровесником — Евросоюзом (формально он был образован в феврале 1992 года). Весьма симптоматично, что мы развиваемся параллельно друг другу, в тесной взаимосвязи.

Сейчас есть ощущение, что мы необратимо разворачиваемся друг от друга в совершенно противоположных направлениях. Но это, безусловно, не конечная стадия движения наших «поездов», и наступит следующая, не такая, как предыдущая.

Оба партнера в этих отношениях переживали очень серьезные изменения на протяжении двух последних десятилетий. Россия представляет собой пример самого тяжелого, извилистого и мучительного транзита от прежней системы к новой. Он пока никуда нас не привел и по-прежнему продолжает куда-то вести.

Состояние, установившееся пять-семь лет назад, казалось достаточно стабильным, но, как мы сейчас видим, оно было совсем не финальной точкой, а лишь очередным этапом. В значительной степени это связано с внутренними причинами — мы не обрели точку внутреннего баланса ни в идеологии, ни в экономике, ни в политике. Но, с другой стороны, обрести ее в мире, начинающем разваливаться на куски, с точки зрения мироустройства, — тоже задача крайне тяжелая, если вообще выполнимая. Поэтому Россия со всеми ее достижениями и провалами последних 25 лет являет собой ярчайшее олицетворение глобального переходного периода.

Не в меньшей степени это относится и к Европейскому союзу. В отличие от России, порождавшей в 90-е годы какие-то надежды и одновременно пугавшей многих своими экстремальными формами транзита, ЕС как раз в то время производил впечатление общности, точно знающей, куда она идет, и делающей это уверенно и вполне успешно. Он был олицетворением если не будущего всего мира, то абсолютного нового типа международных отношений — некоей системой межгосударственных связей, основанной не на принуждении, насилии, войнах, а на идее совместного развития и гармонизации.

Никто никогда не осмеливался предположить реального членства России в Евросоюзе, но существовала возможность объединения их в некую общность, которая будет функционировать на основе одних и тех же правил и норм. Эти надежды изначально заложены в документы, принимавшиеся при запуске отношений России и ЕС в первой половине 90-х, и затем они подкреплялись также документами в период с 2000-го по 2005-2006 годы. Идея большой Европы была лейтмотивом периода перехода, развития этих двух политических ровесников.

Несостоявшаяся большая Европа

Сегодня мы получили мир с маленькой Европой — у нее уже нет той роли, которую она играла 25 лет назад, а идея объединения с Россией теперь отложена на неопределенный срок. Что происходит внутри несостоявшейся большой Европы? Прежде всего, она расколота из-за разлада между нашей страной и ЕС, но как бы мы сейчас ни пытались самоутверждаться в качестве неевропейской страны, ничего из этого не выйдет, все равно какая-то историко-культурная принадлежность приведет нас обратно.

Европа раздроблена и на уровне Евросоюза. Например, линия «север-юг» очень ярко проявилась в первой половине 2015 года из-за греческого кризиса. Тогда стало ясно, что принцип европейской солидарности работает совсем не так, как это декларировалось на уровне лозунгов. Довольно жесткая система принуждения, следующая за провалом предыдущей политики финансово-валютной интеграции, нанесла очень тяжелый моральный ущерб отношениям между странами-донорами и странами-реципиентами. Вряд ли стоит ожидать, что политические события в Греции и вокруг нее летом 2015 года закрыли кризис — это очередная отсрочка, вопрос так и не решен.

Впрочем, нынешний кризис померк на фоне массового притока беженцев из Ближнего Востока в Евросоюз в конце лета — начале осени. Дело не в том, что этих людей слишком много — проблема в психологической атмосфере.

Болгарский политолог Иван Крастев очень точно выражает происходящие процессы. Он говорит, что в отношении кризиса беженцев Западная Европа в какой-то степени не понимает восточную часть. Запад Европы (прежде всего, Германия) считает нежелание Востока принимать выписанные им квоты проявлением жлобства и черной неблагодарности.

Но если посмотреть на ситуацию со стороны малых стран Восточной Европы, то окажется, что там начинается демографическая паника, ведь эти малые народы всю свою историю боролись за выживание и независимость. Казалось бы, наконец-то они этого добились, оказавшись в семье дружественных наций — НАТО, ЕС, — а тут вдруг начинается массовый приток людей совершенно другой культуры, к которому эти страны и народы не готовы. Они начинают думать, что если так и дальше пойдет, то лет через двадцать их вообще не останется. Неуверенность в завтрашнем дне для этих стран не несет ничего хорошего для общеевропейского духа.

Три месяца назад премьер Венгрии Виктор Орбан начал строить стену на границе, и говорил, что никаких мигрантов в страну не пустит. Его действия называли наследием тоталитарного режима. Но сейчас, я думаю, мы услышим аналогичные заявления ото всех тех, кто его критиковал, потому что теперь, после терактов, премьер-министр Франции Мануэль Вальс заговорил совершенно по-другому по сравнению с тем, что он заявлял несколькими неделями ранее. Оказывается, уже можно закрывать некоторые мечети, высылать мигрантов.

Конец ожиданий светлого будущего

В Европе происходит постепенное расшатывание консенсуса относительно «светлого будущего». Еще в 2000 году, когда в Австрии по результатам парламентских выборов ультраправая Партия свободы должна была войти в правительство, в ЕС разразился скандал с последующим наложением на страну санкций. Тогда присутствие такой партии в правительстве казалось чем-то совершенно невозможным, а сегодня этим уже никого не удивишь.

Нерешенные вопросы сосуществования культур привели к накоплению критической массы проблем, и поправение европейской политики, происходившее уже в течение долгого времени, сейчас, похоже, примет однонаправленный характер. Это не значит, что Марин Ле Пен обязательно станет президентом Франции, а какой-нибудь ксенофоб из партии «Истинные финны» будет премьером Финляндии. Важно влияние недавних событий не на маргинальные организации, а на мейнстрим, смещающийся вправо, из-за необходимости борьбы за голоса избирателей. Если не перехватывать эту повестку, то это сделают другие.

Сейчас уже не кажется надуманной идея о неспособности демократической системы справляться с теми вызовами, которые ей бросает глобальная среда: потоки беженцев, неконтролируемая информация и происходящее на территории родной страны. К этому добавляется растущее непонимание между гражданами и европейской элитой, в первую очередь наднациональной. Этот разрыв становится угрозой для функционирования самого проекта.

Для многих европейцев непонятно, как получилось, что целый ряд сфер политики Евросоюза невероятно унифицирован и регламентирован, а такой острейший и важный вопрос как миграция не решен. Он полностью отдан на откуп национальных правительств, каждое из которых имеет к нему свои подходы. Даже за эти несколько месяцев все попытки сформулировать какую-то единую стратегию наталкиваются на те или иные препятствия, и ничего не выходит.

Неуверенность в завтрашнем дне совершенно понятна еще и потому, что само понятие европейской безопасности потеряло привычное содержание — бессмысленно говорить о ней в границах, обозначенных ОБСЕ. Сейчас она неотделимо связана с Ближним Востоком, и уже невозможно это взаимодействие разорвать. С другой стороны, европейская безопасность теперь не просто теснейшим образом связана с Востоком (Россией), но и с более широким пониманием Востока как огромной евразийской территории, где происходят очень серьезные сдвиги, где все более заметно влияние Китая. Уже не совсем понятно, кто враг и что делать, тактики 30-летней давности не работают должным образом. НАТО же в ситуации, с которой сегодня столкнулась Франция, бесполезен.

Национальные государства находятся в очень серьезном кризисе. С одной стороны, все ожидали их постепенного исчезновения, ведь одна из идей ЕС заключалась в том, что национальные идентичности будут постепенно замещаться общеевропейской. Этого не произошло, интеграционные шаги в какой-то момент споткнулись именно о неготовность национальных европейских государств дальше делиться своим суверенитетом. С другой стороны, появились совершенно новые интонации — уже упомянутое поправение европейской политики, возбуждающее силы, относившиеся к Европейскому союзу в лучшем случае скептически. Кроме того, ситуация в Шотландии и Каталонии показывает, что идея европейской интеграции, в рамках которой должны исчезнуть внутригосударственные противоречия, тоже не сработала.

Не стоит ждать развала Евросоюза — этого не произойдет, но он очень сильно изменится. Модель, работавшая хорошо во второй половине XX века, себя исчерпала, и теперь нужна новая. Помимо событий последних месяцев, еще одним толчком к этой трансформации может стать выход из ЕС Великобритании. Премьер-министр Кэмерон затеял очень рискованную игру с референдумом, рассчитывая остаться в Союзе и добиться каких-то уступок от Брюсселя и Берлина, но он не мог предугадать, во что за последние полтора-два года превратится европейская политика на фоне кризиса беженцев.

С уходом Великобритании Евросоюз не просто потеряет одну страну, это изменит весь его внутренний баланс, поскольку Лондон обеспечивает некоторое равновесие. Дисбаланс между Германией и остальными странами усугубится.

В итоге маленькая Европа занята собой, она не знает, что делать в мире и даже по своей периферии. Оба амбициозных проекта, имеющих отношение к непосредственно сопредельным территориям, — Восточное партнерство и Средиземноморский союз — полыхают синим пламенем. «Маленькая Европа» — это по-прежнему экономический гигант, почему-то так и не ставший гигантом политическим.

Записала Виктория Кузьменко

Политолог Федор Лукьянов о новом миропорядке после терактов во Франции.

lenta.ru


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*