Формирование коллективной памяти современного города.

ДглобалАХИН Андрей Васильевич – д.филос.н.,

Не только в этническом пространстве могут быть обнаружены импульсы обособления, противостоящие тенденциям глобализации. Есть ситуации социокультурной автономизации, основу которой образуют современные светские сельские или городские сообщества. Городские сообщества, как правило, представляют собой конгломераты представителей разных этнических, конфессиональных, национальных групп. Основой идентичности такого сообщества выступает общая история города и ее сбережение в коллективной памяти горожан, а также общественные запросы различных групп горожан на получение городских благ и механизмы их удовлетворения. Процесс формирования структур коллективной памяти города происходит по-иному, нежели у этнокультурного сообщества. Он связан с историей становления городского сообщества (как правило, из этнокультурной группы), а также с коллективными действиями различных кластеров горожан на территории города (вече или иное городское собрание, городские подати или повинности, выборы в представительные институты городского самоуправления, восстание, общегородская система транспортных, информационных коммуникаций и пр.).

В разные эпохи города становились территориями идентичности разных доминирующих в социальном пространстве города групп. В эпоху мифо-династических государств городские сообщества менялись от античного полиса, где городское ядро образовывали группы свободных граждан, до городов Римской империи, где основу составляли группы, аффилированные в систему власти империи. Для эпохи религиозно-династических государств свойственно иное: в средневековом европейском городе ядро образуют группы католических священников, ремесленников и торговцев, более или менее сплоченных вокруг представителей местной правящей династии, в Новое время – группы, консолидированные вокруг представителей национальной правящей королевской династии.

В эпоху светских тоталитарных государств город образуют группы, консолидированные вокруг местного представителя диктатора, а в современную эпоху светских демократических государств – активные группы населения, солидарные с разнородными по внутреннему составу политическими и экономическими элитами. Доминирующая городская группа считает территорию города частью «своей» социокультурной (социально-политической, социально-экономической) идентичности, а поэтому стремится распорядиться ею согласно своему усмотрению, ущемляя интересы других групп городского населения и их отношение к «своему» городу.

Современный город, архитектурная городская среда в большей или меньшей степени являются территорией сосуществования идентичностей, что при определенных условиях может выступать одним из факторов социально-политического конфликта. Архитектурно-градостроительная среда, которая естественным образом выступает частью городской коллективной социально-исторической памяти, становится также и сферой противоборства местной идентичности с влияниями глобализации. Идентичность местного сообщества стремится сохранять «родные с детства места» неизменными, а открытая экономика и коммерческие сети стремятся перестроить «архаические» территории под нужды глобальных торговых, товарных потоков.

Социально-экономические науки знакомы с этой проблематикой в связи с вопросами современной урбанистики, а искусствоведческие, архитектурные и культурологические – в связи с изучением феномена провинциальной культуры и архитектуры. Так, архитектурно-планировочная среда – это не только функционально-пространственное, но и нравственно-эстетическое выражение территориальной привязанности городского сообщества к «своему» (так мыслят местные жители) городу [Дахин 2006].

Глобальная региональная стратификация общества (глобальное разделение труда, экономическая специализация территорий и пр.) стремится к воплощению в материальных инженерных и архитектурных формах, планировках городов глобальных проектов и программ, подчиняя ландшафт городской территории требованиям экономического рационализма, меркантильной выгоды или политики унификации. Защитная реакция городского сообщества, противодействующая требованиям глобализации, может принимать формы социокультурного регионализма, тяготеющего к сохранению социально-архитектурной, визуальной, эстетической неповторимости и исключительности территории. При этом различные доминирующие кластеры городского сообщества могут занимать противоположные позиции: одни могут стоять на консервативных позициях, за всемерную защиту местной идентичности, а другие – на позициях модернизации, за повсеместное проникновение в город элементов глобализации. Если сильнее «консерваторы», то города стремятся сохранить или восстанавливать свое архитектурное историческое «лицо», неповторимые облики своих улиц и природных ландшафтов. Если сильнее «модернизаторы», то города меняются в сторону типовой или местечковой вычурной застройки, утрачивают свою фундаментальную традицию и историческую самобытность.

Изучая городские пространства, вслед за современной урбанистикой отметим то, что в поле исследований городского развития существует традиционное разделение архитектурно-планировочного пространства на «городское» и «сельское» или, точнее, на «столичное» и «провинциальное». В основе названного деления лежит один из принципов региональной стратификации, в соответствии с которым всякая пространственно определенная общность имеет территориально, а в случае с архитектурной средой – предметно и эстетически выраженные «центр» и «периферию». При этом важно подчеркнуть, что и «центр» (столица) и «периферия» (провинция) – это наиболее распространенные понятия, относящиеся к ведению теории региональной стратификации. Они указывают на наличие двух постоянных величин региональной иерархии, которые всегда обособлены друг от друга территориально, социально, экономически, политически и эстетически, но и связаны друг с другом.

Вызванная глобальной модой модернизация может становиться детонатором конфликта локальных идентичностей по линии «столица – провинция». В тех случаях, когда столица региона начинает разрушать традиционные порядки внутренней социальной самоорганизации и структур коллективной исторической памяти регионального сообщества, провинция может выступить в качестве противодействующего субъекта. А если между столицей и провинцией уже существовал конфликт идентичностей (например, этно-национальных), то модернизационный политический переворот в столице может стать источником резкого политического или гражданского противодействия со стороны провинции. Пример можно найти в современной Украине, где с 1991 г. тлел конфликт идентичностей Киева (столицы) и юго-восточных провинций (Крым, Донецкая, Луганская обл. и др.).

После политического переворота в Киеве в феврале 2014 г. возникла угроза силового подавления традиционных форм местной идентичности на территории названных провинциальных областей Украины. На эту угрозу провинция ответила всплеском автономизации, принявшим, в конечном счете, форму вооруженной защиты местного социального порядка, существовавшего до политического переворота в Киеве. В Крыму провинциальные защитники смогли опереться на поддержку сил российской военно-морской базы, а в Луганской и Донецкой обл. они могли рассчитывать в основном на свои силы. В ответ на этот всплеск провинциальной автономизации официальный Киев принял решение о силовом способе утверждения нового социального порядка на территории сопротивляющейся провинции и объявил о начале «антитеррористической операции» на территориях Луганской и Донецкой обл. В результате обострившийся конфликт идентичностей между столицей и провинцией принял форму гражданской войны.

Региональные отношения идентичностей «столица – провинция» в том или ином виде могут притягивать к себе процессы, связанные с глобальным уровнем социально-политических отношений. Это «притягивание» происходит особенно активно, если конфликт идентичностей столицы и провинции политизируется и дислоцирован на территории, являющейся сферой конкуренции глобальных акторов, которые стремятся реализовать на конкретной территории собственные геополитические цели. В упомянутой выше ситуации с Украиной такими глобальными акторами выступают, с одной стороны, США, НАТО и ЕС, а с другой – Россия и страны Таможенного союза (Беларусь, Казахстан).

Ключевой момент состоит в следующем: как государство – транзитер российского газа в Европу Украина на протяжении всего постсоветского времени является зоной пересечения геоэкономических интересов ЕС и России. А как территория потенциального расширения НАТО на восток, с одной стороны, и, с другой стороны, как страна, где со времен СССР и на основе соответствующих постсоветских двусторонних договоренностей расположена военно-морская база России, Украина находится в зоне пересечения геополитических интересов США (НАТО) и России. Поэтому политический переворот в Киеве сопровождался участием в событиях представителей ряда стран ЕС, США и России.

В начале 2013 г. руководство ЕС активно призывало президента Украины подписать договор о вхождении страны в зону свободной торговли с ЕС, а руководство России одобрило выдачу Киеву кредита в 15 млрд долл. США и предоставление скидки по газу, предлагая Украине дорогу в Таможенный союз [Габуев, Сидоренко, Сурначева 2014]. В ходе эскалации украинского политического кризиса в ноябре 2013 – январе 2014 гг. официальные представители стран Запада (послы США, Франции, Испании, Германии в Украине, помощник госсекретаря США В. Нуланд, сенаторы США К. Мерфи, Дж. Маккейн, верховный представитель ЕС К. Эштон, министр иностранных дел Германии Ф.В. Штайнмайер, глава МИД-а Голландии Ф. Тимменманс, министр иностранных дел Литвы Л. Линкявичюс, спикер сейма Литвы Л. Граунжинене) активно и публично поддерживали оппозицию власти В. Януковича на площади (майдане) Независимости в ее стремлении добиться досрочного прекращения полномочий президента.

Официальная Москва в это же время непублично консультировала В. Януковича в целях противодействия попыткам досрочного отстранения его от президентской власти1. После политического переворота в феврале 2014 г. страны Запада обеспечили активную публичную, информационную и финансовую поддержку захватившим власть силам в лице А. Яценюка, А. Турчинова и В. Кличко, а затем и в лице нового президента П. Порошенко. Россия оказала помощь бежавшему от репрессий президенту Януковичу при осуществлении его скрытной эвакуации из Украины в Россию (об этом рассказал В. Путин в фильме А. Кондрашова «Крым. Путь на Родину», 2015 г.), ресурсами своей военной базы обеспечила сохранение социального порядка, создав условия для проведения референдума о независимости Крыма, частично поддержала референдумы в Донецкой и Луганской обл., неофициально поддержала вооруженное сопротивление со стороны групп активного протеста на этих территориях против новой дискриминационной политики официального Киева, а также обеспечивала гуманитарную помощь населению восточных районов Украины, пострадавших от гражданской войны.

В отличие от России, Казахстан и Беларусь не принимали участия в действиях, осуществлявшихся Россией, но предлагали свои услуги в качестве «третьих стран» для проведения миротворческих переговоров сторон конфликта в Украине и вовлеченных внешних акторов («нормандская четверка»). Кроме того, если официальная Москва публично не возражает против добровольного участия граждан России, в т.ч. находящихся в отпусках военнослужащих, в боестолкновениях на востоке Украины на стороне самопровозглашенных Донецкой и Луганской республик, то Казахстан публично пресекает такое участие своих граждан.

Уже летом 2014 г. различие позиций России, с одной стороны, и США, ЕС – с другой, породило волну санкций США и ЕС против России и ответные российские санкции против ЕС. Отношения России и Запада вступили в полосу новой «холодной войны». Таким образом, на примере украинской ситуации 2013–2015 гг. видно, как локальный региональный конфликт идентичностей, возникший на линии «столица – провинция», может индуцировать конфликтные напряжения на более высоких «этажах» глобальной региональной стратификации.

Власть, №10, 2015.

Добавить комментарий