Исторические ресурсы демократии и процветания в России: А.Янов – И.Чубайс.

историяДмитрий Травин.

Российско-американский историк Александр Янов представил свою концепцию в фундаментальном трехтомнике «Россия и Европа» [Янов (2007); Янов (2008); Янов (2009)]. Он справедливо упрекал Р. Пайпса — своего главного оппонента — в полном игнорировании идеи русского конституционализма, существовавшей еще в московском государстве, т. е. даже в допетровскую эпоху [Янов (2008), с. 44].

В нашей отечественной истории (как, впрочем, и в зарубежной) имели место неоднократные попытки ограничить власть государя. Предпринимавшие их влиятельные персоны не знали, по всей видимости, что, согласно учению Пайпса, собственность на всю державу принадлежит исключительно царю. Москва, отмечает Янов, слегка перегибая палку в другую сторону, первой среди великих европейских держав попыталась стать конституционной монархией. И первой же оказалась способна создать в середине XVI в. вполне европейское местное самоуправление и Судебник 1550 г., «который дает нам серьезные основания считать его своего рода русской Magna Carta» [Там же, с. 46].

Янов полагает, что Великая Самодержавная революция, как иронично именует он политику Ивана Грозного по аналогии с Великой Октябрьской революцией большевиков, означала террор, полную экономическую деградацию страны и насильственную ликвидацию традиционного политического устройства. Соответственно, Ивана III и реформистское поколение 1550-х гг. он жестко противопоставляет Ивану IV и опричникам [Там же, с. 73–84].

В концепции Янова очень чувствуется шестидесятнический взгляд на мир. Этот историк, как многие достойные люди в его поколении, стремился найти альтернативу советскому тоталитаризму, отвергая мысль, будто сталинский курс был закономерным итогом развития страны. Соответственно, Иван Грозный у Янова предстает своеобразным Иосифом Сталиным XVI века, находившимся на исторической развилке, но выбравшим неправильный путь.

Иван Грозный начал войну на Западе, которой не хотели прогрессивные силы общества. «Что произошло в результате этого стратегического выбора? В 1560 году царь совершил государственный переворот, разогнав свое строптивое правительство. После учреждения опричнины переворот этот перешел в самодержавную революцию, сопровождавшуюся массовым террором <…> Все лучшие дипломатические, военные и административные кадры страны были истреблены под корень» [Там же, с. 84].

Возможно, если бы Иван Грозный сделал иной выбор, опричной трагедии не произошло бы. Более того, при смирном царе, не позволяющем себе лупить палкой собственного сына и наследника, не пресеклась бы, возможно, династия Рюриковичей, а значит, не было бы Смутного времени (по крайней мере, в том разрушительном виде, в каком оно предстало в начале XVII в.). Не исключено даже, что в России подольше сохранялось бы земское представительство и царь не имел бы тех самодержавных полномочий, которые, согласно Р. Пайпсу, так испортили страну. Означает ли все это наличие принципиальной альтернативы в долгосрочном развитии? Означает ли все это, что «при другой комбинации политических сил» [Янов (2007), с. 128] мог бы быть реализован иной сценарий?

Вряд ли. Трудно представить себе, что Россия, находящаяся на восточной периферии Европы, могла принципиально воздерживаться от движения на Запад, чреватого войной с Ливонским орденом, Польшей и Швецией. Трудно представить себе, что после Ивана IV «Смирного» не появился бы через какое-то время иной, грозный царь, стремящийся прорубить окно в Европу как ради торговых целей, так и для усиления державного могущества в целом.

Но вступление России в большую европейскую политику рано или поздно предполагало бы формирование крупного войска, способного сражаться с сильным врагом. Отсутствие финансовых возможностей для построения наемной армии вынуждало идти по пути строительства поместной конницы, служащей за землю. А служба за землю предполагала развитие крепостничества.

Более того, даже если бы Россия вдруг отказалась от участия в европейской политике и замкнулась в себе, став своеобразной Японией на континенте, Запад вскоре пришел бы к нам сам и заставил сопротивляться. А значит, поместная система и крепостничество в той или иной форме все равно появились бы.

Таким образом, яновскую альтернативу мы можем допустить лишь в качестве тактического выбора. Но как стратегический выбор она представляется маловероятной. История России в значительно большей степени определялась наличием или отсутствием ресурсов, необходимых для экспансии, чем частными решениями монархов в конкретной ситуации.

В отечественной научной мысли существует не только теория, непосредственно полемизирующая с Пайпсом, но и прямо противоположная ему по своей сути. Ее разработал российский философ Игорь Чубайс. Для него не существует единой страны, корни которой произрастали бы из глубины веков. Чубайс резко разделяет историческую Россию и Россию советскую, представляющие, с его точки зрения, совершенно разные государства [Чубайс (2012), с. 205]. Историческая Россия в его изложении почти не имела недостатков. Даже крепостным жилось лучше, чем свободным крестьянам на Западе [Чубайс (1998), с. 37].

Если Пайпс пытался разобраться в том, почему русские не могли ограничить политическую власть, то Чубайс считает именно Россию родиной парламентаризма. «Первый европейский парламент возник одновременно в двух странах — в Исландии в форме альтинга и на Руси — в форме вече» [Чубайс (2012), с. 110]. Более того, мудрые представители власти сами стремились к ограничению собственных полномочий, и если вече недостаточно преуспевало в выстраивании системы политических ограничителей, то князь прибегал к поддержке свыше.

Православие, с точки зрения Чубайса, имело и другие важные преимущества помимо устранения возможного произвола князей. Русские люди в прошлом были высокоморальными. Это, в частности, касается проблемы алкоголизма, поскольку, по оценке автора, к 1913 г. Россия была среди самых трезвых стран мира, а также трудовой этики, способствовавшей экономическому развитию [Там же, с. 80, 158]. Возможно, именно умение работать и несклонность к потреблению спиртных напитков способствовали тому, что «первое экономическое чудо ХХ в. происходило не в послевоенной Германии и не в Японии 50х гг. <…> Оно начиналось в России» [Там же, с. 93]. Автор имеет в виду быстрый экономический рост, имевший место до начала Первой мировой войны.

Наконец, для полноты картины следует также отметить, что и с межэтническими отношениями на Руси тоже дело обстояло достаточно хорошо благодаря уму и предусмотрительности правителей. Это, в частности, проявилось в том, что среди представителей народного ополчения, спасавшего страну от польской оккупации, были не только русские, но и татары.

Все беды начались в России лишь после большевистского переворота. Во всяком случае, о каких-то серьезных проблемах страны до 1917 г. Чубайс не говорит. Правда, следует отдать автору должное: он пытается найти объективные причины столь резкого разрыва и не утверждает, будто великую державу просто погубили злые люди, соблазнившие и изнасиловавшие народ. Его объяснение сводится к тому, что, во-первых, на рубеже XIX–XX вв. возник кризис традиционной для русских людей веры, во-вторых, в территориальном плане расширяться было уже некуда, и, в-третьих, известный реформатор П. Столыпин демонтировал общину, порождавшую и воспроизводившую коллективизм [Там же, с. 189– 191].

И впрямь русское общество породило немало атеистов и еще больше таких православных, которые по своему поведению были похуже неверующих. А общину разлагал не столько Столыпин, сколько крепкий, хозяйственный мужик, желавший обрести частную собственность на землю. Кризиса было не миновать, поскольку он порождался сложной системой внутренних противоречий. А это значит, что историческая Россия была не столь хороша, как может показаться из книги Чубайса. Скорее всего, если бы автор серьезнее покопался в исторических деталях, он обнаружил бы много такого, что сильно снизило бы пафос его текста.

Кризис и развал старого режима — четкий показатель того, что Россия объективно нуждалась в модернизации, и концепция, старательно обходящая все болевые точки, почти ничего не дает нам для понимания специфики ее истории. Либо Россия была раем земным, и тогда не могло быть никакой революции. Либо на трех предложенных Чубайсом китах покоились очень серьезные проблемы, и тогда анализ надо начинать сначала, чтобы разобраться в их сути.

Теории особого пути России: классики и современники / Дмитрий Травин: Препринт М43/15 — СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. — 64 с. — (Серия препринтов; М43/15; Центр исследований модернизации).

Травин Дмитрий Яковлевич — кандидат экономических наук, научный руководитель Центра исследований модернизации.

Газета Протестант.ру   

Добавить комментарий