О философии и психологии – свободы и ответственности.

свобода0Власть над жизнью.

Дмитрий Алексеевич Леонтьев – заведующий Международной лабораторией позитивной психологии личности и мотивации НИУ ВШЭ, доктор психологических наук.

Проблема свободы и ответственности – это не абстрактная философская проблема, это проблема жизненная, проблема в каком-то смысле выживания всех нас – страны и человечества в целом.

Несколько лет назад социологами был проведен опрос, результаты которого многих повергли в шок. Оказалось, что 87% опрошенных российских граждан считают, что они не оказывают влияния на свою жизнь. К любым социологическим опросам надо относиться осторожно. Тем не менее в целом обнаруженная тенденция не противоречит моим ощущениям того, что происходит в нынешнем массовом сознании россиян.

Может быть, это нормально и на самом деле возможности людей влиять на свою жизнь объективно невелики? Однако такое убеждение относится к категории того, что психологи называют «самоосуществляющимся пророчеством», –  это убеждение, само наличие которого, приводит к его подтверждению. Действия человека, верящего, что он может влиять на события, существенно отличаются от действий человека, уверенного в обратном. И соответственно различаются их результаты: один убеждается в собственной силе, другой – в собственном бессилии.

Кризис не в кошельках, кризис в головах. Проблема, о которой пойдет речь, связана прежде всего с философией и психологией. Проблема свободы – одна из самых древних в истории наук о человеке. В сборнике «Определения», который приписывается Платону или кому-то из его школы, есть такое лаконичное определение: «Свобода – это власть над жизнью». Отсюда вопрос, встающий перед каждым: властен ли я над своей судьбой?

Но ответ на этот вопрос прямо связан с проблемой более масштабной: есть ли вообще свобода, возможна ли она? Или все предначертано, предопределено, обусловлено, записано в книге судеб или решается волей богов?

Дар богов

В античной философии и житейских представлениях того времени свободно принимали решения и действовали только боги. Смертным же ничего не оставалось делать, кроме как исполнять то, что принято на Олимпе. Никакой свободы для смертных быть не могло. Но жить без исключений невозможно, поэтому возникали некие промежуточные между богами и людьми формы, прежде всего герои – люди более-менее смертные, но потомки богов по боковой линии, их нелегальные отпрыски (Геракл, Персей и пр.).

Они-то как раз и оказывались способными действовать свободно и принимать решения, идти наперекор воле богов и даже некоторым образом с богами бороться. Получалось, что сражаться с богами трудно, но можно, если опираться на других богов, по сути, участвуя в божественных разборках.

Отсюда вытекала простая мысль: свобода – это божественный атрибут. Чтобы вести себя свободно, надо хотя бы отдаленно соответствовать своеобразной номенклатуре.

Первым символом свободолюбия в западной культуре был титан Прометей, пошедший наперекор всеобщей воле, правилам и решениям вышестоящих руководителей. Прометей нес в себе божественную кровь. Но он был тем одиночкой, который противопоставил себя коллективному разуму, единой политической воле Олимпа. И все ради того, чтобы дать огонь людям. За что и был, как известно, наказан. Однако до сих пор этот герой остается символом того, как можно пойти против течения, получить серьезное наказание и остаться в истории именно за этот вызов богам.

В Средние века Мартин Лютер, реформатор христианства, основатель протестантизма, выпустил трактат под названием «О рабстве воли». Чуть раньше, в эпоху Возрождения, началась дискуссия о свободе воли, и, комментируя ее, Лютер заявил, что такой свободы быть не может: все в мире предначертано, без соизволения сверху не упадет и волос с головы человека. Какая тут может быть свобода?

Но ему возразил известный современник, свободомыслящий гуманист, диссидент того времени Эразм Роттердамский, выпустивший свой трактат «О свободе воли» и приведший встречные аргументы.

Он рассуждал просто: по чьему образу и подобию создан человек? – Бога. А есть ли у Бога свобода? — Есть. Значит, и у человека тоже что-то такое должно быть.

Позже, с бурным развитием естественных наук в XIX–XX веках возникло представление о том, что все жестко детерминировано, но уже не божественным провидением, а просто материальными процессами, законы развития которых становились все более ясны, строги и однозначны.

Возникала эйфория по поводу успехов естественных наук. Рождалось ощущение, что все уже объяснено.

А если что-то было еще неясно, не включено в систему естественных связей, то росла уверенность, что еще чуть-чуть, и всем все станет понятно. Крепло представление о материальном единстве мира. Даже некоторые крупные ученые заявляли, что свобода – лишь субъективная иллюзия, потому что объективно есть биохимия, нервные процессы и т.п. Просто человек на самом деле не знает, что его действия предопределены, ему кажется, что он свободен принимать любые решения. Если бы он понимал, что им владеет субъективная иллюзия, – сразу бы успокоился.

Но в последние полвека гуманитарии пошли в контрнаступление, отвоевывая плацдарм для утверждения возможности человеческой свободы, пусть ограниченной и не у всех. Великий психолог и философ Виктор Франкл коротко и емко сформулировал: «Человек детерминирован, но не пандетерминирован».

«Безбашенность» воли.

Известный философ Григорий Тульчинский рассказывал такую историю. Жил в Англии сын российских эмигрантов. Будучи уже вполне зрелым человеком, он попал на концерт какого-то советского ансамбля песни и пляски. И после концерта отправился в советское посольство. Как его ни уговаривали родственники, он сменил гражданство и уехал в Советский Союз. Работал преподавателем. Но каждый год при первой же возможности уезжал в Англию… Его спрашивали, что же его так тянет на Запад. «Свобода, – отвечал он, – здесь нет свободы, свободен я только там». Но тогда, спрашивали его – что же держит его здесь? «Воля! Волен я только здесь».

Интересно, что слово «свобода» есть в большинстве языков мира. А вот «воля» в значении безбашенной, безответственной свободы («Эх, эх, без креста…») – только в русском. Больше того, в нашем языке воля – что-то противоположное свободе.

В философской литературе часто употребляются такие понятия, как «свобода от» и «свобода для». Первым об этом серьезно заговорил Фридрих Ницше в своей самой известной работе «Так говорил Заратустра»: «Свободным называешь ты себя? Твою господствующую мысль хочу я слышать, а не то, что ты сбросил ярмо с себя. Из тех ли ты, что имеют право сбросить ярмо с себя? Таких немало, которые потеряли свою последнюю ценность, когда освободились от рабства. Свободный от чего? Какое дело до этого Заратустре? Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего? Можешь ли дать себе свое добро и свое зло и навесить на себя свою волю как закон? Можешь ли быть сам своим судьею и мстителем своего закона?»

«Рефлексом воли» точнее было бы назвать описанный в свое время И.П. Павловым «рефлекс свободы» – упорное стремление собаки, привязанной к станку для опытов, освободиться от пут. Этот рефлекс наблюдался лишь в редких случаях. Более того, Павлов пишет: «Очевидно, что вместе с рефлексом свободы существует также прирожденный рефлекс рабской покорности». Этот вывод перекликается с анализом лингвиста Анны Вежбицкой, согласно которой русское слово «воля», не предполагающее грамматических уточнений «от чего», выражает состояние, антонимичное рабству, которое служит точкой отсчета в российском менталитете. Впрочем, Вежбицкая отмечает историческую изменчивость содержания этого понятия. Тем не менее, по данным психолога Андрея Юревича, понятие «свобода» довольно большая доля опрашиваемых россиян понимает исключительно как… освобождение из мест лишения свободы!

Так что «свобода от», стремление к воле, конечно, существует. Но содержание человеческой свободы оно далеко не исчерпывает.

Когда-то на факультете психологии МГУ я рецензировал диплом, в котором студент описывал, как он решил перестроить свой темперамент. Это объективная вещь, тип нервной системы, определяемый объективными тестами.

Парень потратил два года, разработал специальную процедуру, делал эксперименты на себе. И он действительно изменил свой тип темперамента. В начале исследования у него по всем показателям был один тип темперамента, а в конце эксперимента по тем же объективным тестам появился другой тип нервной системы.

Конечно, такими экстремальными вещами мало кто занимается. На самом деле сфера возможностей каждого человека гораздо шире и не описывается лишь статистическими закономерностями. Судьба, детерминизм, в том числе генетический и биологический, не отрицают свободу, а сосуществуют с ней.

Дмитрий Леонтьев.

 «Независимая газета», 27.10.2015.


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*