Христианство в культуре Византии: от демократии к социальной размытости и элитарности.

византияПространство византийской культуры.

Михаил Бибиков.

Византийская культура, как своеобразный феномен в системе мировых цивилизаций, впитала в себя традиции, по крайней мере, трех историко-культурных традиций — римского цезаризма, эллинской античной словесности и ближневосточного христианства.

Первое сказывалось в самоназвании византийцев — «ромеи» (т. е. дословно «римляне»), и их государства — Ромейская (т.е. «Римская») империя, в опоре византийской юридической системы на нормы классического римского права и в особом культе императора, унаследованном из Древнего Рима.

Второй элемент определялся тем, что Византия занимала территорию греческой культуры или эллинизированных (в Малой Азии, на Ближнем Востоке, на островах и др.) земель, что византийская литература в основном (за исключением до-юстиниановской поры и сирийских, армянских, грузинских, в основном агиографических текстов) — литература греко-язычная, а с начала VII в. греческий язык становится повсеместно государственным, вытеснив из официального употребления латынь (уже «Новеллы» Юстиниана были созданы по-гречески). Особая роль христианства как государственной религии, начиная с IV в., времени Константина I Великого, проявлялась в византийских периодизациях истории (и в ранневизантийской «Хронике» Евсевия Кесарийского, и в поздних т.н. Кратких, или Малых, Хрониках), начинавших «свою» историю со времени правления Константина Великого как историю «Христианской империи» и унаследовавших основные библейские категории в вырабатывавшейся идеологии православия.

Пространство византийской, как ее стали называть в ученых кругах Западной Европы на рубеже позднего средневековья и раннего нового времени, культуры определялось, с одной стороны, постоянными изменениями государственных границ Византийской империи: они то сужались до пространства балканских территорий и островов в Европе и Анатолии в Малой Азии с утратой Италии и Африки (уже в доюстинианову эпоху), Сирии, Палестины, Египта (в эпоху персидского нашествия и позже), наконец, Малой Азии (под натиском сельджуков, а затем османов), а накануне падения Константинополя в 1453 г. — до государства на проливах, включая столицу, и небольших владений на Пелопоннесе и отдельных островах, — то вновь раздвигались, после отвоеваний Юстинианом итальянских и североафриканских территорий, или после прекращения натиска с востока арабов, персов, авар, как и после реконкисты Василием Македонянином Подунавья, Армении, Малой Азии с Каппадокией, Антиохией, Иверией, или после восстановления византийской государственности на землях крестоносных империй, графств и княжеств, образовавшихся на византийских территориях после IV Крестового похода и латинского завоевания Константинополя в нач. XIII в.

Но пространство византийской культуры не определялось лишь политическими границами. При всех иноземных вторжениях эллинистическая культура большинства населения продолжала развиваться: и Иоанн Дамаскин, творивший при дворе халифа, и богословские традиции отцов-каппадокийцев в подвергавшейся военным вторжениям с востока Каппадокии, как и юридические — в утраченном для Византии со всей Сирией Бейруте, монашеская практика от киновийного общежития до индивидуальной духовной аскезы исихазма на Афоне при всех многочисленных набегах и завоеваниях, — всё это оставалось явлениями византийской культуры, прорывавшей все политические границы.

Пространству византийской культуры присуще понятие свое-тождества. За внешней идентичностью элементов пространственных перцепций византийских ориентаций с античными представлениями стоят принципиальные различия всей системы понятий. Историографы классической древности исходили в целом из полисных критериев: полис является точкой отсчета в пространстве1. Геродот, давая ту или иную локализацию события, как бы приглашает сограждан в путешествие. Кризис рабовладельческого полиса не разрушил, но укрепил тягу к возрождению полисной идеологии: римская архаика реактуализируется Титом Ливием, полисная гражданственность в единстве со все развивающейся этикой отдельной семьи реставрируется Плутархом2. Скульптурно осязаемые полисные пространственные ориентации переполнены атрибутами мифологических и полу мифологических элементов, в которых никогда не умирали общинные связи архаики, как бы далеко ни заходила эмансипация личности на исходе античности.

Византийская культура не только унаследовала от эллинизма пространственную протяженность диаспоры взамен полисной конкретности древнегреческой классики3, но культивировала и христианский экуменизм. Апеллирующая к ойкумене антитеза мира христиан миру непосвященных не стала прямой заменой античной оппозиции «эллины» — «варвары». Определенность, стабильность понятия полиса уступила место в византийской историографии неконкретности, абстрактной локализации постулируемой ойкумены. Таков дихотомический («ромеи-неромеи») принцип описания мира у Константина Багрянородного. Это пространство – будь то у Скилицы, Никиты Хониата или Анны Комниной, – потеряв полисные связи, не обрела подобной четкой и адекватной структуры. Оно дифференцировано и противоречиво в своем построении. Одно и то же явление находится сразу в нескольких отношениях связи в этом пространстве. Так, можно установить несколько уровней воззрений, например, на Древнерусское государство у византийских историков XIIXIII вв.4

Пространственное членение оказывается не только неодноплановым, но даже противоречивым, а идеология ойкуменизма принимает скорее символическую, чем реально осязаемую форму. Характерный средневековый символизм организации пространства византийскими историками проявляется и в психологической окраске описываемого места действия. Горы, леса у Льва Диакона (62.1363.4), Кекавмена (210.1114) становятся символом опасности и, вместе с тем, у Пселла – символом уединения, отшельничества, анахоретства (II. 67: CXCVI. 57), а у Иоанна Каминиата связаны с представлением о монастырском укрытии (7.4346). Море для Никиты Хониата соименно с бурей, шквалом, бедствиями, гибелью; – чаще с тихой гаванью, успокоением, устойчивостью, стабильностью.

Пространство в византийской историографии индивидуализируется в восприятии. Символичность и неконкретность ойкуменической установки восполняется пристальным вниманием к «своей», индивидуальной точке вселенной. Именно это средоточие в пространстве становится личностно окрашенным местом притяжения интересов византийского историка. Так, Малала особое внимание уделяет Антиохи, Иоанн Каминиат сосредоточен на Солуни, Пселла интересует императорский двор в Константинополе, Никита Хониат не преминет упомянуть родные Хоны, для Киннама придунайские области, где он оказался в военных походах, конкретнее и ближе, чем центр империи. И все же основной центр пространственных ориентаций, политических интересов – столица на Боспоре. Центром мира, вторым раем назовет ее Дука (385.11-14). И эта гипертрофированная исключительность сама превращается в символ – императорской власти, всемирного центра культуры.

Пространство несет и «этическую» нагрузку. Мир земной представляется миром борьбы, противоречий, наконец, – миром, являющимся в целом антитезой «небесной гармонии». Дуалистично само восприятие космоса как арены борьбы добра и зла, подвижничества и греха, небесного и земного, духовного и материального.

Итак, историческое пространство византийской культуры при внешнем тождестве этногеографической номенклатуры, представляет отличную от классической античности систему. На смену скульптурно осязаемому полису, являющемуся ценой деления пространственных оценок и атрибуций, приходит доходящий до символизма универсализм – оборотная сторона партикуляризма. Личное, дифференцированное восприятие пространства отражает новый характер социальных связей средневекового общества.

Политическая определенность отчетливо проявляется в социальной составляющей культуры Византии. Эта культура была по преимуществу культурой элитарной, даже такие феномены, как так называемая «народноязычная» поэзия XII в. Михаила Глики или Феодора (Псевдо) Продрома или т. наз. Птохопродрома с её апелляцией к монаршей милости, тоже составляла элемент этой культуры.

Придворный этикет византийской культуры, концентрация на вкусах двора, объединение всей эллинской культуры средневековья, как в границах империи, так и вне их, идеологемой «ромейского» (а в последние века византийского тысячелетия и реабилитированного «эллинского») патриотизма обусловливают элитарность памятников как византийской изящной словесности, включая поэзию и риторику, или шедевров мелкой пластики, в т.ч. эмальерного искусства, резьбы из слоновой кости, шелкоткачества и золотого шитья, так и церковно-монастырского искусства мозаик и фресковых росписей, архитектурно строительной техники сооружения дворцов, храмов и монастырей.

Характер византийской культуры определялся принципами политической идеологии, к которой восходили основные идеологемы в Византии, отличаясь от принципов западноевропейского менталитета. Когда в XII в. византийская и западная, в лице крестоносцев, культуры непосредственно сошлись «в очной ставке», то не только рыцарей удивляла размытость социальных границ между властью (в частности, церковной) и паствой, но и византийцы, как например очевидец событий Иоанн Киннам, поражались иерархичностью социальной структуры латинян. Византийская общественная мысль артикуляризируется патриархом Николаем Мистиком, у которого империя представляется некоей общиной, где все жители связаны общностью судьбы, а законодатели относятся к подданным как к детям одного отца — императора. Император, или по-гречески василевс, его власть, был той осью, вокруг которой обращалась культура империи, а ее элитарный характер тем самым не создавал непреодолимых преград для широких слоев общества.

Византийцы в словесных формулах самовыражения и в создаваемых ими памятниках изобразительного искусства позиционировали себя, казалось бы, ортодоксальными приверженцами традиции. Когда считающийся по праву классиком жанра Феофан Исповедник приступал к составлению своей «Хронографии» в преамбуле он категорически настаивал: «Я не скажу ничего своего!» Все что он пишет – это де пересказ, завещанный его умирающим сокелльником Георгием Синкеллом, начавшим писать историческую хронику и, умирая, завещавшим Феофану завершить труд. Да и современные Феофану события он лишь фиксирует sine ira et studio. На самом-то деле, как показал И. С. Чичуров5, в том, как компилирует Феофан собранный им материал, как являет его в высшей степени пристрастным и субъективным хронистом. Но он сознательно уходит в тень, подчеркивая в преамбуле к объемному сочинению свою слабость перед стоящей перед ним задачей, неспособность удовлетворительно выполнить завещание предшественника, полный отказ от писательских амбиций. Декларирование творчества на грани анонимности становится принципом византийского средневекового метода. В еще большей степени он присущ мастерам фресковой живописи, иконографии и пластических искусств.

Поэтому не случайно большинство византинистов видят в традиционализме, консерватизме, континуитете социокультурных феноменов отличительную черту средневекового византинизма.

Модель византийской культуры, отражающей принципы ее дисконтинуитета, предложили (декларативно ли, имплицитно ли — неважно) Г. А. Острогорский, А. П. Каждан, Я. Н. Любарский и ряд других ученых7. Остановлюсь на этих идеях.

На первый взгляд, Византия аккумулировала полутора тысячелетний период непрерывного государственного строительства. Но под маской номинального континуитета («ромеи», «василевс», «кесари», сенат-синклит, цирковые «партии и т.п.) ясно проглядывают черты, а затем и принципы инновационного характера культуры. Античная цивилизация существовала пока был жив и развивался античный полис-муниципий с его институтами, ценностями, мировоззрением. Но Византия уже вслед за эпохой Юстиниана утратила урбанистическую стабильность.

Стагнация строительной активности, аграризация городов, утрата органической связи полиса и хоры, последовавшая концентрация жизни населения вокруг укрепленных «кастра» с изменением городской структуры, наконец, отмеченная археологами цезура городского развития в VII–VIII вв., дробление крупных античных городских центров на ряд автономных мелких поселений, экономический «паразитизм» византийского города эпохи «темных веков» шли рука об руку с вырождением и основных муниципальных институтов и традиционных полисных культурных ценностей. Исчезновение городской собственности как основы урбанистической экономики после VI в., упрочение принципа верховной власти василевса на землю, недвижимость, материальные средства и контроля над духовной жизнью приводит к появлению сорок шестой новеллы Льва VI, отменяющей права и обязанности куриалов, упраздняющий фактически городское самоуправление, «ибо обо всем печется император».

На смену городским гражданским корпорациям приходят общины нового типа — монастыри, келлиотство, анахореза становятся поведенческой нормой, на первый план выходят социальные микрокультуры, прежде всего, семья, неформальные кружки единомышленников. Социальные связи индивидуализируются. Вертикальная мобильность становится принципом жизни: головокружительные карьеры и не менее стремительные низвержения судеб, создают психологический фон византийца, ожидающего постоянно ударов судьбы. Не удивительно, что в христианском государстве, исповедовавшем принципы политической ортодоксии, богиня судьбы Тиха занимает столь важное место по частоте упоминаний и апелляций к ней наряду с канонизированными святыми Церкви.

Христианство не просто явилось заменой языческого культа уже в ранневизантийский период. Оно определило новое качество средиземноморской культуры, последовательно овладев не только общественным ритуалом, но и бытом, школой, семьей, и, самое главное, системой мышления.

Унификация и канонизация становятся эстетическим принципам. Идеалом творчества в классической Византии эпохи «македонского возрождения» становятся не столько свободное самовыражение автора, сколько систематизация своего рода «каталогизация», определившего лицо византийского энциклопедизма X в.

Византийская литература и искусство привносят в мировую сокровищницу такие принципы творчества, как психологизм, понимание диалектического противоречия миропорядка, симпатию к человеческому страданию: плач становится не только эмоциональным проявлением чувств индивида, но литературным жанром, поведенческой нормой (Симеон Новый Богослов призывает умываться … слезами). Отсутствие театра в Византии как культурного феномена с лихвой компенсируется действом церемоний (придворные приемы, публичные триумфы, всенародные процессии во время венчания новых императоров и т.п.) и церковной литургии. Драматизм перипетии принципиально заменяется драматизмом эмоционального напряжения. Посты, службы Великого Четверга и Великой Пятницы, траурные церемонии становятся постоянным лейтмотивом земной жизни византийца, источником многочисленных литературных и художественных произведений.

В повседневной жизни изменения медиевального характера видны на каждом шагу. Путь от храма как базилики, представляющий собой публичное здание с расчетом на публичное шествие процессии с выходом на улицу или форум уступает место в IX в. крестово-купольному храму как замкнутому микрокосму, вмещающему в себя всю ойкумену и все историческое время — с раем-алтарем, адом на западе с изображением Страшного Суда, евангельскими, ветхозаветными и житийными композициями на стенах и колоннах.

Публичный культ в античные времена меняется в Византии на значительно более индивидуализированный, направленный на личное устремление человека, его сердца, к Богу и соучастие в общинной службе.

Путь к индивидуализации и партикуляризации частной жизни византийца – это путь от античной открытой одежды к брюкам и рубашке с рукавами, от античного открытого дома с плювиумом, садом, аулой, где было средоточие семейной («семья» в широком смысле слова!) жизни к средневековым домам-крепостям, глухим стенам, выходящим в узкие и запутанные проулки-тупики, от античной книги-свитка, самой формой предназначенной для публичной громкой рецитации к книге-кодексу для уединенного чтения, это путь от архитектуры площадей и портиков к планировке городов с закрытыми вовне усадьбами с путанной сетью коротких улиц.

Меняется и поведенческий идеал. От идеализации мира как средства духовного общения византиец приходит к осуждению публичных трапез, к моралите по поводу естественных человеческих чувств, от прославления дружбы к идеям Симеона и Кекавмена, предостерегающих от измены друзей, их доносов и зависти, от досуга в термах — своего рода клубах к практическому использованию бани как лечебницы и призыву умываться слезами. Если эти, как и многие другие, элементы рассматривать не изолированно, а представить себе в системе, как предложил А. П. Каждан, то мы увидим, как из гражданина античного полиса вырастает византийский идеальный семьянин, живущий в замкнутом кружке, ревностный ортодокс, подданный императору.

Сохранение традиций, часто нарочитое, касается языка (только «кафаревусы»!), уважения к античной словесности, в этнических дефинициях, производственной техники, гипертрофированной роли столицы — Нового Рима, государственном аппарате, символизме государственной власти, формулах правовых норм.

Идея континуитета укреплялась с утверждением христианства: как образ восходит к архетипу, как Новый Завет есть преобразование Ветхого, так современность дольней жизни есть проекция и отблеск горней. Принцип континуитета, по А. П. Каждану, соответствует принципам общественного сознания византийцев, смысл которого лежит в поиске иллюзорной стабильности, ибо окружающий мир византийца нестабилен: в политической сфере — эта чреда постоянных войн и мятежей, в административной – в условиях вертикальной динамики общества частые большие и малые перевороты, крушения судеб, ссылки, опалы, в правовой — отсутствие того, что мы называем конституционными гарантиями, и слабость корпоративных уз, в этической сфере — болезненная подозрительность, недоверие, сикофанство, в ментальности — ожидание чудесных событий, внезапных поворотов судьбы, концепция деградации мира.

Таким образом, за внешним атрибутивным номинальным миром теплится дисконтинуитет — социальный, житейский, сущностный.

Культура Византии — это культура живая, творческая, развивающаяся.

Сборник филологического факультета МГУ, Vtriusque Linguae Grammaticorum Academiae Moscouiensis Elisabetanae Lomonosouianae Stationis Socii et Alumni. Москва, 2009.

Газета Протестант.ру     

Добавить комментарий