Как умирает западное христианство – туман религиозного безразличия выпал в осадок идолопоклонства.

безДуховное безразличие как форма идолопоклонства

Стефано Каприо.

Недавно вышедшая в свет книга философа Франко Кассано (L’umiltà del male, Bari 2011 — Смирение зла), придала в Италии новый импульс спорам о самом известном сочинении Достоевского, поэме или Легенде о Великом Инквизиторе. Пророческое видение нигилиста Ивана Карамазова представляет возвращение Христа на землю как столкновение с системой власти, выстроенной самими же христианами, и олицетворяемой девяностолетним испанским кардиналом: в ней обнаруживается не только демоническая природа диктатуры над душами, но и — на этом настаивает Кассано — необходимость считаться с сознанием слабых, неспособных нести бремя собственной свободы, так что власть Инквизитора представляется почти человеколюбивой и оправданной, своего рода «смирением зла».

Текст Достоевского представляется как никогда актуальным в свете новых культурных и антропологических условий третьего тысячелетия, которое, следуя определению Хабермаса, определяется как период «постсекуляризма». Возвращение Мессии, изображаемое в романе, поднимает вопрос о возвращении к религии, после столетий, когда она, как казалось, была обречена на исчезновение; противопоставление Инквизитора Христу выражает двойственное смущение власти, которая считала себя уже хозяйкой религиозного откровения, лишив его всякого освободительного действия, и самой Церкви (то есть всех традиционных религиозных установлений) неспособной до конца постичь смысл этой эпохи, отмеченной новым поиском священного.

Моральная проблема, которую Кассано подчеркивает в своей книге, также обнаруживает острое противоречие той исторической фазы, когда, после того как религиозной морали долгое время отказывали в праве определять рамки социальной жизни, сегодня многие ищут ориентиры, способные вернуть социальным структурам, антропологической и космической сфере надежные и разделяемые всеми установки. На самом деле великий русский писатель беспокоился не столько о социальной критике, хотя это тот контекст, в котором осуществляется все его литературное творчество, сколько скорее о философских и религиозных корнях падения человека в пучину нигилизма, источника трагедий двадцатого века и начала окончательного кризиса секуляристской гипотезы современной культуры.

Вопрос о «смирении зла» настаивает не столько на экзистенциальной проблеме существования зла и его воздействия на человеческую жизнь, сколько на чисто богословском вопросе о возможности божественного откровения и его способности полного выражения в истории. Вступая в вызванную книгой дискуссию, поэт и писатель Маттео Маркезини отмечает (Il Foglio 26.04.2011): В истории Запада многие мыслители утверждали, что Абсолютное Благо, порой отождествляемое с Богом, не охватывается полностью Логосом, общественным дискурсом. Не в последнюю очередь нам напоминают об этом два очень разных, но связанных между собой особой дружбой, интеллектуала ХХ века: Вальтер Беньямин, который подчеркнул, что диалектическая сущность характерна для зла, и Ханна Арендт, которая, исследуя сферу либеральной политики, описала чистую благость, как событие непременно бессловесное. Библия показывает, что есть то, о чем можно лишь намекать притчами».

По этой причине сама Католическая церковь устами своего самого высокого представителя, Папы Бенедикта XVI, ставит в центр размышлений, в том числе и богословских, сопоставление с атеизмом, рассматриваемым уже не как противник в борьбе за души, но как неизбежный собеседник в современном диалоге о судьбах религии и человечества. Папа бросил «эпохальный» вызов в своем обращении к Римской курии в начале 2010 года: «К диалогу с религиями должен сегодня присовокупиться прежде всего диалог с теми, для кого религия есть нечто чуждое. Я полагаю, что Церковь сегодня должна открыть своего рода притвор язычников».

Подобное размышление уже подразумевалось в знаменитой Регенсбургской речи в сентябре 2006 года, когда папа-богослов отождествлял себя с печальными размышлениями последнего византийского императора, опасаясь за исчезновение своей цивилизации перед лицом исламского фундаментализма. Постсекуляризм, не только является возвращением к религии, но и, что еще более важно, указывает на закат цивилизации, цивилизации западной, сначала христианской и затем как раз «секуляризированной», и требует прежде всего анализа религиозного явления как такового, с богословской и секулярной точек зрения, и потом только оценки влияния новой религиозности на социальную жизнь.

Инициатива Бенедикта XVI нашла свое конкретное выражение 24 марта в Париже в серии встреч на тему Просвещение, религия и разум, прошедших в штаб-квартире ЮНЕСКО и в местах, символизирующих светское пространство, с тем чтобы подтвердить, что вера и богословие относятся к числу основных векторов знания и культуры. Кардинал Джанфранко Равази, организовавший и возглавивший это первое заседание, признался, что «успех в Париже не был таким предрешенным», и что Париж был выбран именно как «город — символ почти абсолютной светскости.»

Таким образом, возвращение в столицу секуляристского Просвещения, в Парижскую Сорбонну и Академию, является сознательным символом постмодернистского подхода к религиозным вопросам, рассматриваемым с различных точек зрения верующих и неверующих. Впрочем, основной религиозной темой «Притвора язычников» стало как раз «исследование феномена атеизма». Выражение «неверующие» в настоящее время создает определенные трудности, поскольку речь идет об отрицательном выражении, в котором не все готовы признать себя. Не все хотят называться атеистами, и тем более агностиками (в таком случае верующих и христиан пришлось бы считать гностиками).

Речь идет об очень характерной для настоящего этапа категории: о тех, кто утверждает, что не знает Бога (и, следовательно, не считает роль религиозных институтов в обществе фундаментальной и исключительной), но не хотел бы просто оставаться без Бога, а хотя бы приблизить его как Неведомого. По мнению Равази, «основной является скорее перформативная составляющая диалога», чем идеологическая, без притязаний на евангелизацию, и предвзятой критики. Опыт снискал расположение в достаточно широких кругах, и поэтому пользовался спросом и был предложен во многих местах: встречи планируются в Бухаресте, Тиране, Стокгольме, Праге, Павии, Женеве, Марселе, Квебеке.

Конечно, существует и другой вид атеизма, гораздо более распространенный, явление скорее народное, чем интеллектуальное или философское, заключающееся в равнодушии, поверхностности и сарказме, и выливающееся в конечном итоге в антиклерикализм, «атеистическое» лицо религиозного фундаментализма; это остаточное наследие секуляризма, все менее эффективного и убежденного, несмотря на относительный успех нео-пропагандистов типа Кристофера Хитченса или Пиерджорджо Одифредди.

На парижской встрече начала вырисовываться новая грамматика пост секулярного диалога, проникающая в туман религиозного безразличия, характерного для современного общества; как отмечает канадский философ Чарльз Тейлор, занимавшийся феноменом секуляризации, та социальная реальность, которая не сопоставляет себя с гипотезой Бога, считая ее просто ненужной, привела бы к пародии на поэму Достоевского, то есть, если бы Бог явился сегодня на землю, «самое большее, что у него спросили, были бы документы».

Если мы обратимся к библейским категориям, то увидим, что религиозное безразличие причисляется к самым тривиальным формам идолопоклонства. Там, где в Псалме 14 говорится: «Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога», имеется в виду как раз столь актуальное безразличие: Бог есть, но фактически Он не вмешивается в историю. Безразличные не утруждают себя отрицанием Бога, наоборот даже в какой-то степени допускают суеверное почитание, но это Бог, не имеющий совершенно никакого значения, Его присутствие ничего не меняет даже на этическом уровне. Современные примеры идолопоклонства относятся к поверхностному выбору, продиктованному личными интересами, который приводит к упадку и к деградации, наблюдающимся в различных сферах, из которых политика является лишь самым очевидным примером.

Это поведение, которое можно назвать аморальностью: речь, в самом деле, идет не о борьбе, отрицании, а о почти пассивном равнодушии. Одним из примеров этого является отношение с сексуальностью, которую мы переживаем, не постигая ее аспект события, захватывающего вызова, а просто прожигая ее. Все лишается своей сущности, и даже возможных этических коннотаций: обман ближнего становится нормальным явлением, частью игры сторон. Это скромное идолопоклонство наших дней, не отличающееся благородством идолопоклонства прошлого.

В основе подобной эволюции идолопоклонства, как утверждает кардинал Равази, лежит изменение понятия истины. Можно сказать, что в западной культуре доминируют два понятия истины: первая концепция заключается в том, что истина есть нечто, что превосходит, превышает субъект и ему предшествует. Это классическое понятие философии, и собственно богословия. Вспомните Федр Платона, где истина — это равнина, по которой несется колесница души, или о том, что пишет Музиль в Человеке без свойств: истина — это не драгоценный камень, который ты можешь положить в карман, а море, в которое ты погружаешься, или, как утверждает Адорно, истина — это не то, что у нас есть, а то, что мы есть.

Эта концепция помогает понять, почему истина может быть отождествлена с Богом, трансцендентным Богом Библии, который предшествует человеку и превосходит его. Но к этому понятию истины добавляется второе, господствующее сегодня, согласно которому истина — это разработка субъекта, то, что Бенедикт XVI называет релятивизмом, и что можно также назвать субъективизмом, в том числе и потому что, если другие являются релятивистами, христиане рискуют сойти за абсолютистов и, что, возможно, (чтобы понять, с чего это началось), проистекает из размышлений Томаса Гоббса, утверждающего в Левиафане, что «Auctoritas, non veritas facit legem» (если власть остается безнаказанной, она считается справедливой,). Это и есть настоящее идолопоклонство, которое может превратиться в государство-поклонство (вспомните об этическом государстве), и может относиться к любой власти. Поворот к субъективизму наблюдается в Cogito Декарта, когда субъект ставит себя и свое сознание прежде реальности.

Продолжая комментировать отсутствие благородства в современном идолопоклонстве, Равази обращает внимание на такое явление как псевдо-верование, которое должно быть изучено и каким-то образом освещено, образованное нерешительными и несостоятельными верующими, сводящими веру к формам неопределенных благочестия и духовности. На парижском совещании кардинал процитировал Бернаноса, который в романе 1925 года «Обман» пишет, что «пустота и отсутствие — это не одно и то же». Есть много неверующих, которые ощущают отсутствие Бога, отсутствие, являющееся, как ни парадоксально, признаком присутствия.

Для общения с теми, кто барахтается между пустотой, псевдо-верованием и равнодушием, существует два пути: используя язык Дитриха Бонхеффера, «первый путь заключается в привлечении этой части общества к «предпоследним истинам»: к волонтариату, диалогу с другими формами духовности, заботе о ближнем, ценностям, социальным аспектам». К этому способу прибегали часто (например, некоторые протестантские церкви), но, когда он стал единственным и исключительным, он нанес много вреда. Это интересное, но лишь краткосрочное обязательство, или смущение сознания моделей new age, то есть духовность без запаха, вкуса, цвета, где послание (message) путается с маcсажем (massage).

Но есть и другой путь, где как говорит Маклюэн, послание совпадает с вестником. Путь, основанный на высших истинах, и, следовательно, действующий на собеседника как электрошок. По этим причинам в перечень тем для диалога «Притвора Язычников» были включены основополагающие вопросы: антропологическое видение, жизнь и смерть, добро и зло, любовь и боль, истина и ложь, трансцендентность и имманентность, причины веры и неверия, свобода и солидарность, полная гуманизация образования и медицины.

Фабрис Хаджади, автор книги Мистика плоти, один из интеллектуалов, присутствовавших на парижской встрече, недавно выдвинул подозрения относительно чистой апологетики, риска сведения евангелизации к дискуссии, и истины Евангелия к аргументу. В целом, перформативная дискуссия не должна сводиться к пути без дискурса, а опыт становиться самоцелью, загоняя диалог в автореференциальный тупик. Как отмечает Франческо Римоли: «прочтение в постпросветительстком смысле процессов секуляризации побуждает считать, что идею истины для себя нельзя использовать ни в этическом контексте, ни тем более контексте политическом: в этой последней сфере, в особенности, рациональность действия измеряется возможным, тем, что получает одобрение посредством соглашения, или в некой более реалистической перспективе посредством примирения участвующих сил (что совершенно не исключает, а напротив, влечет за собой стратегическое поведение, ориентированное на успех). То есть, там, где основные представления о существовании действительно противоположны, взаимопонимание маловероятно в плане выбора, и разве что возможно только в контексте целесообразности, а то и необходимости ставшей таковой в сиюминутных условиях».

Новая «диалогическая» апологетика сегодня на самом деле используется на двух фронтах: сверх сопоставления с вековым наследием, возникают другие формы религиозности, достаточно радикальные и сложные, которые традиционным Церквям ассимилировать не так просто. Не случайно, Русская православная церковь, основная Восточная христианская церковь, сегодня стремится к союзу с римским католицизмом, заявляя о необходимости преодолеть конфликт с секуляризмом, а в действительности желая воспрепятствовать фундаменталистским отклонениям широких слоев своей паствы.

Вот, что говорил нынешний Патриарх Московский Кирилл, тогда еще митрополит Смоленский, на семинаре, организованном ЮНЕСКО в Париже в 2007 году: «Наша Церковь, а также общественные силы, которые ее поддерживают, утверждают необходимость сочетания прав человека с поддержкой традиционных нравственных ценностей в обществе. Но возникает вопрос: что это за ценности? Как они появляются в обществе — это предмет договора или эти ценности имеют некий универсальный характер? Всемирный Русский Народный Собор ответил на эти вопросы, заявив в своей декларации, что существуют нравственные ценности, которые поддерживаются абсолютным большинством религиозных традиций мира, а также светских течений.

Чтобы сверить свои выводы с другими народами и религиозными традициями мира, Русская Церковь провела в прошлом году ряд консультаций. В мае прошли собеседования с Римско-Католической Церковью, и мы обнаружили, что наши Церкви имеют одинаковое видение многих проблем. В июле в Москве прошел саммит религиозных лидеров, в котором участвовали представители многих традиционных религий мира из 49 стран. Совет Европы также проявил интерес к поднятой Русской Церковью дискуссии. Под его эгидой прошли конференции в Нижнем Новгороде и Страсбурге. Мы убедились, что большинство религиозных традиций мира и некоторые светские течения мысли совпадают в определении контуров нравственных ценностей». Известно, что восхождение Кирилла на патриарший престол встретило ожесточенное сопротивление более консервативных кругов Русской Церкви, получив при этом полную поддержку главных политических властей страны.

Церковь и религия в период постсекуляризма.

Стефано Каприо.

Газета Протестант.ру       


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*