Россия и сопредельный Восток в культурологической эпохе советского периода.

востокЕвгений Рашковский.

Ближняя история

Людские и духовные потери Первой мировой, большевистская революция, Гражданская война, пореволюционный террор, атеизация, коллективизация, ГУЛАГ, непомерные жертвы Великой Отечественной, «великие стройки» и многое другое — всё это прошлось кровавым катком, «красным колесом» по историческим судьбам, по культуре, по биогенетическому наследию народов России и сопредельных с ней республик, по миллионам индивидуальных судеб.

Сокрушительные удары, нанесённые народам Советского Союза в ХХ столетии, в какой-то мере осмыслены не только исторической наукой, но и общественным сознанием. Но вот как сказались все эти исторические эпохальные испытания на сфере гуманитарных отношений и культурного творчества — особый вопрос. Его научное осмысление требует огромной массы фактических знаний, работы с архивными источниками, художественных, научных и философских текстов, накопления — покуда ещё не ушли живые свидетели советской эпохи — корпуса личных сообщений. К такой обобщающей работе нынешняя мысль лишь начинает подступаться. Скромная задача данной статьи — предложить некоторые самые общие выкладки на сей счёт. Благо в общетеоретическом плане эта проблема ещё не ставилась.

При всех страшных издержках «марксистско-ленинской», а по существу, ленинско-сталинской диктатуры советский период означал прямое, жёстко подстёгиваемое из Центра вступление народов сопредельных России «Востоков» в фазу массовой социотехнической модернизации (точнее, не вполне зрелой модернизации эпохи «угля и стали»), в фазу интенсивных контактов как внутрисоветских, так и — в после-сталинское время — мировых пространств. Даже при том, что значительная часть интеллектуально-культурной элиты республик Востока (представители прежних привилегированных классов и сословий, духовенства, интеллигенции, участники былых революционных движений) была истреблена, советский период ознаменовался мощными тенденциями низовой, или популистской, модернизации. Я имею в виду существенный рост показателей грамотности31, технической компетентности, социальной и территориальной мобильности населения.

Однако, как свидетельствует вся история мировой культуры на любом континенте, отношения между рывками технологически-популистской модернизации и сферой собственно культуры всегда многозначны. Техно-популистская модернизация, давая культуре новый инструментарий самоподдержки и распространения, расширяя потенциальный круг её носителей, в то же самое время взращивает в обществе чисто технологическое — по существу, антиценностное, антикультурное — отношение к тем глубоким внутренним и внешним аспектам человеческого существования, которыми, по сути дела, и конституируется подлинно культурный опыт личностей, групп и масс. А в истории народов Советского Союза натиск техно-популистской модернизации оказался тем более опасным и в конечном счёте провальным, что он был связан с особо агрессивными и последовательно нигилистическими культурными (анти культурными!) установками восторжествовавшей политической системы. Логос абсолютной власти во всеоружии технических возможностей той эпохи и со стремлением к всеконтролю в культурной сфере не мог в конце концов не обернуться и против культуры, и против технологии, и против самой власти. В рамках истории культуры постсоветских народов эта проблематика заслуживает особого внимания.

В смысле исторической преемственности советский «марксистско-ленинский» атеистический абсолютизм был в ряде отношений продолжателем мессианских чаяний и политических тенденций прежней Российской империи. Здесь и существование официального духовно-политического кредо, и принцип священной власти, и идеология и практика внешней экспансии, всемирной духовно-цивилизаторской миссии: в первом случае православный панславизм, во втором — «пролетарский интернационализм». Но в советской версии мера жёсткости и идеологической самоправоты (да к тому же ещё и помноженной на систему тотальной власти, беспрецедентные репрессивные институты и огосударствленную экономику) была несравненно больше.

Так что закономерные тенденции экономического развития, роста показателей урбанизации, грамотности, здравоохранения существенно подрывались контр-тенденциями, связанными с массовыми репрессиями, уничтожением памятников веры и культуры, мегаломанией некомпетентных техноэкономических решений, заведомо произвольными формами административного районирования, именовавшимися «национальным размежеванием», этническими чистками и спец-переселениями «подозрительных» народов (этносы Северного Кавказа, корейцы, турки-месхетинцы, собственно турки, немцы, греки и др.).

Авангардистский культурный нигилизм не мог не обернуться явлениями человеческого и экономического упадка, экологической разрухи, тенденциями религиозно-этнической, клановой, групповой вражды, нередко разрешавшимися насилием и кровью.

И вот на этом надрывном, трагическом фоне исподволь просматриваются глубинные и парадоксальные социокультурные процессы выхода республик советского Востока на нелёгкие рубежи будущего национально-государственного существования. И сам затяжной распад советской системы, сочетавшей своеобразные формы партократической организации с декоративной «cоветской демократией», исподволь готовил и невольно направлял эти процессы.

Итак, на уровне массовой истории мы видим самоподрывающую популистскую модернизацию (в каких-то отношениях даже псевдо-модернизацию) по ту сторону духовности и права. Но одновременно в поздне-советскую эпоху — именно через коррумпированные системы партийно-государственной власти — складывались тенденции ретрадиционализации, отката на социокультурную периферию Третьего мира, которые были так или иначе связаны с исподволь вызревавшими предпосылками суверенизации республик сопредельного Востока. Эти процессы — не чисто советские или постсоветские. Все они соотносятся со сложным комплексом модернизационных и глобализационных явлений второй половины ХХ столетия, а последние, в свою очередь, с процессами временной, а подчас и необратимой ретрадиционализации или даже реархаизации, временных, а подчас и необратимых стагнаций и срывов, переживаемых некоторыми подразделениями нынешнего человечества.

Одна из самых существенных и хорошо просматривающихся социокультурных реальностей поздне-советской эпохи — это воспроизведение обще-советской, идеологически революционной и модернизаторской тоталитарной системы в формах местных кланово-этнократических иерархий. Или, на советском жаргоне, нацкадров. Само присущее системе советского партийно-государственного строительства сочетание принципов авторитарности и коллегиальности «сверху» и подконтрольной верхам выборности «снизу» (что, собственно, и составляло суть принципа «демократического централизма») обусловливало на местах практику непрерывных неформальных сделок, подкупов, кумовства, негласных расправ, «телефонного» и «коньячного» права, становление тех местных властных групп, которые были ориентированы на создание относительно замкнутых, но расширяющихся зон влияния. Собственно, «демократический централизм» именно в таком деляческом проявлении и оказался матрицей для выстраивания местных кланово-этнократических иерархий, или, если угодно, властных мафий. Художественная литература «советских Востоков» — во многом благодаря поддержке российских либеральных изданий — сумела описать этот процесс. Произведения Чингиза Айтматова, Гранта Матевосяна, Чингиза Гусейнова и других были на протяжении второй половины 60-х—первой половины 80х воистину бестселлерами.

Далее, если присмотреться к феномену «демократического централизма» с точки зрения правовой организации советского общества, то и здесь мы найдём существенные предпосылки будущей декоммунизации и суверенизации советских республик.

Действительно, советский эрзац парламентаризма и демократии с его системой спускаемых сверху кандидатов на выборные должности служил делу не только общественного самообмана или «запудривания мозгов» правящим кругам Запада, прессе и «передовой интеллигенции» Запада и Востока или же всем тем, кто подходил под казённую рубрику «прогрессивное человечество». Советская система легитимировала себя не только ссылками на законы истории или на вечную правоту генеральной линии, но и формализованными, хотя и симуляционными процессами массового волеизъявления на различных уровнях принятия решений (от сельсовета или цехового партсобрания до съезда КПСС или совместной сессии обеих палат Верховного Совета СССР).

Но в конечном счёте демократический по своей сути принцип массового волеизъявления не мог не прийти в радикальное противоречие с принципом келейных решений самоназначенной и de facto безответственной власти. Так, под бронёй авангардной диктатуры подспудно складывались дальние предпосылки становления пусть несколько архаичной, но всё же не просто симуляционной национальной государственности. Это касалось процессов суверенизации и России, и республик cоветского Запада и советского Востока. Во всех трёх случаях, но по-разному именно советские государственные институты оказались исходной матрицей последующего независимого государственного строительства. Однако патерналистские и клановые комплексы (что особенно заметно именно в судьбах республик советского Востока) исподволь торжествовали над процессами демократизации и декоммунизации поздне-советской системы.

Парадоксален был да и поныне остаётся социокультурный путь поздне-советских и постсоветских «Востоков» к становлению современных наций. Он во многих отношениях пролегал через местные партийные верхушки, через местную коррумпированную этнократию с существенно подорванным культурным базисом (не самый высокий уровень современной образовательной подготовки, эрозия традиционного — духовного и лингвистического — опыта местных культур), но с виртуозной школой сделок и интриг как на местном, так и на общесоюзном уровне.

Таким образом, обе «священные российские империи», будь то собственно Российская, будь то советская, выступали на территориях своего Востока в качестве многозначного глобалиста и европеизатора. Но в обоих случаях, а во втором с особой наглядностью, проявлялась своеобразная негативная диалектика империи-модернизатора.

Судьбы насаждавшейся на «советских Востоках» системы массового среднего и высшего образования в этом смысле особенно показательны. Было бы исторически несправедливо связывать становление и развитие этой системы исключительно с внутренними и внешними амбициями Советского государства: здесь работали принципы не только властной и технологической целесообразности, но также и те революционно-просветительские и эгалитаристские идеи, которые были неразрывно связаны с процессами порождения, становления и функционирования «марксистско-ленинской» мировоззренческой модели. Сами же эти идеи, материализовавшиеся в институтах, лозунгах, установках массового сознания, ожиданиях низов и амбициях местных властей, вступали в противоречие с реальными потребностями и возможностями имперского целого. Попытаюсь уточнить этот тезис, столь существенный для понимания культурной динамики сопредельного России Востока, по четырём позициям.

  • Характерный — во многом благодаря материальным и интеллектуальным усилиям России — процесс перепроизводства людей, рассчитывающих на сколько-нибудь заметный социокультурный статус, ложился тяжёлым бременем на плечи и самих обществ советского Востока, и России, и Центра. Тем более что процесс перепроизводства дипломированных специалистов и обладателей учёных степеней был явно связан со взяточничеством и клановыми сделками, с наймом особого контингента местных или российских «негров», писавших дипломы и диссертации для будущих «нацкадров». Правда, Россия (и я думаю, что это обстоятельство будет сполна оценено историками, науковедами и искусствоведами будущего) выигрывала в том отношении, что нередко именно она принимала и трудоустраивала на своей территории множество тех подлинно талантливых выходцев из Закавказья и Центральной Азии — учёных, гуманитариев, артистов, инженеров, — которые не имели возможности вписаться в местные кланово-этнократические системы. Специфическая диаспорность русской интеллигенции в своей собственной стране, традиция её формирования из множественных социальных, этнических, конфессиональных и географических сред, традиция русского разночинства сполна продолжали действовать и при советской власти, равно как и в постсоветский период.
  • Рост научно-образовательных систем, а вместе с ними и контингента людей, в той или иной мере образованных и нередко не сумевших утолить свои притязания, не мог не приводить к медленной, но верной эскалации конфликта между эгалитарными чаяниями масс, в том числе интеллигентских и полуинтеллигентских, с одной стороны, и мафиозно-распределительной системой материальных и статусных благ, включая плоды местных производств и субвенции из Центра, — с другой. Отчуждённые от систем советской власти-собственности образованные и полуобразованные круги силою вещей становились вольным или невольным протестным авангардом местных обществ.
  • И этот же самый рост порождал неизбежную конфронтацию современных интеллектуально-духовных запросов и всего круга понятий современного знания с идеологическими и в общем-то инфантильными догмами режима, такими, как огосударствление собственности, пролетарское мессианство, философская непогрешимость ленинизма, атеоматериализм, непременное слияние советских народов в межнациональную да к тому же ещё и социально однородную общность. Когда конвенциональные идеологические предпочтения, введённые методами запугивания и агитпропа в статус предметов веры, выдавались за последнее слово научной мысли, это не могло не произвести в конечном счёте комический эффект. Голый король не может быть легитимен.
  • Но от комического до трагического — один шаг. Результатом действия вышеуказанных трёх факторов стала массовая фрустрация интеллигенции, включая огромный и незрелый студенческий её резерв, передаваемая и низам, и верхам. И как результат фрустрации, подогреваемой факторами социо-экономического распада и технологического отставания, последовали развал КПСС и СССР вместе с их многомиллионным и разложившимся идеологически силовым аппаратом, а также маргинализация многомиллионных человеческих масс, податливых на самые крайние, подчас чудовищные формы индоктринации и коллективных действий.

Платой за ущербную модернизацию советского периода оказались реархаизация массового сознания, обретение былыми «красными баями» традиционалистских и квазирелигиозных лозунгов самолегитимации, разнуздывание жестоких и примитивных клановых, этнических и вероисповедных антагонизмов.

«Восток — дело тонкое». Эти залихватские слова из колониально-романтического фильма поздне-советской эпохи вошли в поговорку. Одна из «тонкостей» в истории республик сопредельного Востока заключается в недостаточной прочности и существенной порушенности их модернизационного социокультурного слоя, связанного с рационализмом, наукой, гражданственностью и одновременно с подлинно глубокой религиозной традицией. Слоя, без соотнесения с которым невозможна никакая продуктивная духовная динамика нынешней эпохи и без учёта которого невозможен никакой выход этих республик на рубежи достойного национально-государственного существования. Слоя, без которого, если вспомнить слова Абая Кунанбаева, невозможно «видеть мир». Впрочем, это сполна относится и к нынешним судьбам России, а также и постсоветского Запада.

Pro et Contra • Том 5 • № 3 • Лето 2000.

Россия и сопредельный Восток.

Газета Протестант.ру      

Добавить комментарий