Неравенство как проблема справедливости: важно не само неравенство, а то, как оно переживается.

нерАлександр Кустарев.

Какой бы мы ни выбрали критерий оптимальности неравенства, очевидно, что для общественного благополучия (как бы его ни измерять) важно не только само неравенство, но и то, как оно переживается человеком. Нормативные представления о неравенстве контекстуальны и являются результатом привычки, субкультурны и проблематичны.

Они зависят прежде всего от того, насколько благополучны те, кто менее благополучен. Очевидно, что те, кто недоедает, или те, у кого только одна пара сапог, или те, у кого нет автомобиля, или те, у кого только один автомобиль на семью, по-разному будут переживать свою «бедность». Но самое интересное то, что заранее нельзя сказать наверняка, в каком случае это переживание будет сильнее, а в каком слабее. Естественно допустить, что, чем благополучнее беднота, тем безразличнее бедные к уровню неравенства. Но это только при прочих равных условиях. А эти условия очень разнообразны.

Готовность любого индивида (группы) мириться с неравенством зависит от того, с кем этот индивид (группа) себя сравнивает (референтная группа). Нищие, например, не склонны сравнивать себя с принцами (это бессмысленно), хотя последние два века революционные агитаторы как раз натравливали самых бедных на самых богатых. Но нищие болезненно воспринимают свою нищету в сравнении с элементарным достатком соседей. Это, как известно, было очень характерно для разлагавшейся крестьянской общины. В России эта коллизия прекрасно документирована, была остро политически отрефлексирована и оказала колоссальное влияние на ход русской революции. А внутри средних слоев большого города сильные страсти по поводу неравенства могут разгораться между теми, кто располагается по шкале социальной стратификации немного ниже и немного выше среднего, а не между сверхбогатыми хозяевами и их работниками, хотя именно в борьбе между ними решались конфликты по поводу заработной платы.

Картина оказывается еще сложнее, если мы принимаем во внимание, что у разных доходов разная репутация легитимности в зависимости от их происхождения – «трудовых» и «нетрудовых».

Большую роль должна играть и вещественная субстанция благосостояния. Она может быть очень разной. Если богатство воплощено в дворцах, яхтах и личных самолетах – одно дело. Если в библиотеках и коллекциях картин – другое. А если в доступе к экологически здоровой среде и в продолжительности жизни – третье. А если в качестве рабочего места и положения в обществе – четвертое. А в обществе, где рабочие места дефицитны, самое ничтожное неравенство дохода и даже полная уравниловка по доходу могут вызвать такие переживания, каких не знало ни одно общество в прошлом, что бы ни считалось в этом обществе достойным – работа или праздность.

Добавим к этому, что в разных общностях как «модулях сопоставления» (весь мир, нация, город, профессия, предприятие, рынок) отношение к равенству-неравенству бесконечно разнообразны.

В другом плане восприятие неравенства зависит от способности тех, кто выше, навязать тем, кто ниже, отношение к чужому благополучию или от неспособности (способности) тех, кто ниже, выработать и, что не менее важно, внятно артикулировать свое отношение к чужому благополучию. Между прочим, само появление коэффициента Джини и подобных ему индексов указывает на усиление общественной рефлексии на имущественное неравенство, что в свою очередь усиливает эту рефлексию. После краха социалистических экономик советского типа с их установкой на равенство, судорога неравенства стала одной из главных тем общественной жизни и одним из главных поводов для эмоционально нагруженных и статусно релевантных разговоров о «цивилизованности–нецивилизованности» постсоветских государств.

И наконец, отношение к неравенству связано также напрямую с экономической динамикой общности. Неравенство в обществе с высокими темпами роста ВВП и в обществе с медленным ростом ВВП различно по фактуре, переживается по-разному и по-разному сказывается на социальном конфликте и способах его разрешения. Эта разница особенно актуальна сейчас, если мы, судя по многим признакам, как раз находимся в состоянии перехода от повышенной экономической динамики к пониженной или даже нулевой.

Если общество живет в условиях постоянного и ощутимого роста ВВП, то неравенство не только не исчезает, но, наоборот, (как мы видели) возрастает. Однако оно комбинируется с высокой вертикальной мобильностью. Все знают, что завтра они сами или их дети будут благополучнее, чем вчера. Общество постоянно производит новые блага, и разные группы будут рано или поздно получать их в свое распоряжение. Социальные ожидания каждого и всех весьма высоки, и они не остаются неисполненными. Обострение социального конфликта по поводу неравенства в таком обществе менее вероятно. В таком обществе оптимальный (терпимый, допустимый) уровень неравенства будет выше.

Главная проблема здесь – готовность индивида ждать и догонять. В этих условиях воспитательно эффективны формула «равенства возможностей» и моральное поощрение трудовой (предпринимательской) активности, по меньшей мере позволяющей человеку сохранить свое место в очереди. Социальный оптимизм также поощряется.

В обществе нулевого роста картина иная. Вертикальная мобильность от поколения к поколению невелика. Трудовые усилия и предпринимательская инициатива сулят мало успеха. Застойное общество имеет тенденцию плодить привилегии, а не гарантировать права. Это усиливает тенденцию к пересмотрам распределения богатства и дохода. Возрастает «системность» насильственных и нелегитимных перераспределений – воровство и грабеж, шантаж (забастовки), взятки и рэкет или реквизиции, национализации, карательное налогообложение, то есть в сущности все та же экспроприация, но только позитивно легитимированная (что типично для так называемых «революций»). Оптимальный (терпимый, допустимый) уровень неравенства в этом случае будет ниже.

Индивид в этих условиях должен быть воспитан скорее в консервативном духе сакрализации традиции и «смирения», нежели в духе ожидания иного, «улучшенного», будущего (своего или своих детей). Социальные ожидания должны быть подавлены. Это и наблюдалось в бедных и застойных «традиционных» обществах, где господствовала религия с ее обычной апологетикой status-quo.

Нужно принять во внимание еще одну возможность. Долговременный застой не обязательно предполагает режим равномерного нулевого (близкого к нему) экономического роста. Долгосрочная динамика, близкая к нулю, может быть сглаженным результатом чередования краткосрочных (среднесрочных) подъемов и спадов. Главной проблемой тут будет приспособление к траектории поочередного нарастания и падения индивидуального и группового благополучия по ходу циклов. На фоне низкого среднего дохода такие циклы чреваты сильными смутами, стремящимися к снижению неравенства, – как это и было в Европе и Северной Америке с конца XIX века до начала 1930-х годов (Великая депрессия). На фоне высокого среднего дохода эта опасность меньше, но жизнь в таком режиме требует от общества и индивида изрядной дозы «фатализма» и готовности начинать свою биографию сначала.

Какова же будет ценностно-этическая атмосфера в обществе, вернувшемся на долговременное «плато» медленного малозаметного экономического роста?

Можно предполагать, что многое из того, что казалось ушедшим навсегда в прошлое, после 200–300 лет «аномалии» теперь возвратится. Плато есть плато, и жизнь на плато во многих отношениях остается одной и той же независимо от того, на какой высоте плато находится. Но по сравнению с тем, что было на плато до модерна, многое на нем после модерна будет иным. Начать с того, что само неравенство в два раза выше, чем на плато эпохи архаики. Далее, как бы ни был подавлен рост ВВП, изменится и будет постоянно меняться (смотри предыдущую заметку) субстанция «блага» – плавно или через кризисы.

Можно с уверенностью утверждать, что прекращение экономического роста в постмодерне приведет к возвращению религиозного умонастроения и консервативного дискурса в целом. Но религии смирения вряд ли будут иметь успех. Скорее появятся (уже появились) новые религиозные и квазирелигиозные инициативы с упором на независимое самоопределение индивида, то есть с мифологией собственного достоинства, позволяющей индивиду ускользнуть из системы ценностей, сублимированной в магистральном социальном расслоении и легитимирующей это расслоение. Будут ли при этом востребованы семиотические ресурсы старых религий? Пожалуй, хотя вряд ли это будут ресурсы их рутинизированного мейнстрима, скорее ресурсы каких-то первоначальных или, наоборот, обновленческих, фундаменталистских модификаций.

Можно также ожидать синтеза науки и религии. Уже марксизм с его подчеркнуто позитивистским дискурсом и склонностью к догматике обнаружил эту тенденцию. Она заметна у экологического движения. Не говоря уже о многочисленных умственных конструктах, обычно имеющих у магистрального сциентизма-академизма репутацию «паранаучных», у религиозного мейнстрима – репутацию «ересей» и у обоих – репутацию «суеверия».

Вместе с тем понадобится этическая легитимация неравенства, и для этого старые религии уже не будут пригодны, поскольку их инициаторами будут не те, кто внизу, а те, кто наверху. Разработка соответствующей этики сейчас идет полным ходом. Оправдание сверхвысоких доходов особыми талантами их получателей и оправдание колоссальных состояний их системно-экономической функциональностью сейчас в центре общественных дебатов. Эти этические дискурсы, однако, резко усилились в конце ХХ века на фоне последних спазмов ускоренного роста в отчаянной попытке этот рост поддержать возбуждением приобретательских амбиций. И можно думать, что на плато они не обязательно долго продержатся. Их раздраженная критика уже началась, и как раз этот идеологический конфликт выдвигается сейчас в центр политической жизни.

С ходу невозможно сказать, что труднее: воспитать индивида в духе терпеливого ожидания «своей очереди», или в духе смиренной готовности навсегда остаться «под лестницей» социального успеха, или в духе отважной готовности к превратностям судьбы. Например, движения женщин или низших индийских каст, борющихся за свои права, летописями не зафиксированы до самого недавнего времени – результат успешного в прошлом социального «воспитания». В советском же обществе, где социальные ожидания были жестко рутинизированы именно в виде очереди, готовность в ней стоять становилась все слабее, что и было отрефлексировано в ироническом и агрессивно-саркастическом рессентиментном фольклоре, – результат неуспешного «воспитания». Моральные уговоры трудиться не покладая рук становились все менее эффективны, а главной привилегией становилась «внеочередность» со всеми ее криминальными (по советским законам) эпифеноменами[11]. Что же до стоического фатализма, то считается, что в таком духе были воспитаны первые поколения американцев, но этот дух даже в американском обществе теперь скорее угасает, чем сохраняется. Если его удастся оживить, то только в комбинации с адекватной системой социального страхования. Неолиберализм предлагает свое жизненное кредо:

«Радикальная индивидуализация и десоциализация человека требует от него самостоятельной “политики жизни”; если жизнь, здоровье, любовь не надежны, почему же рабочее место должно быть гарантировано? Природа этого не предусмотрела, и с этим надо считаться» [12].

Смелая этическая инициатива, но шансов на ее успех мало; склонность человеческого существа к безопасности кажется наиболее глубоко укорененной.

Но если нужен такой режим распределения богатства, который не нуждался бы в пересмотре и экспроприации или в промывке (самопромывке) мозгов для снятия социальных напряжений, то, может быть, такая возможность появится в том случае, если общество сделает выбор в пользу нулевого роста демократическим путем (добровольно). Заметим, что до сих пор общество находилось в режиме застоя или роста не по своему выбору и даже вообще не подозревало, что такой выбор возможен.

Быть может, именно в этом случае открывается историческая перспектива для этической и семиотической среды, благоприятной даже для радикальной идеи равенства, или во всяком случае для такого режима распределения благополучия, который позволит оппортунистическим образом совместить функциональные достоинства равенства и неравенства на каком-то уровне неравенства, который и окажется оптимальным. Это позволит сделать то, чего так и не удалось сделать советскому обществу, несмотря на долгие, упорные и, пожалуй, в целом все-таки нелицемерные усилия в этом направлении. Почему это не получилось в СССР, теперь представляет практический интерес для тех, кто решится оживить этот проект.

Ссылки

[11]    Соблазнительно объяснять это не провалом советской педагогики, а тем, что потребительские фонды росли слишком медленно (особенно в сравнении с Западом), но это лишь значит, что воспитание советских масс было делом более замысловатым, чем казалось воспитателям.

[12]   Интервью с неолиберальным идеологом Лораном Паризо цитируется в книге: Dardot P., Laval C.         La nouvelle raison du Monde: Essai sur      la societé néolibéral. Paris, 2009. P. 428. Целый раздел (p. 402–456) этой книги, «Изготовление неолиберального субъекта» («La fabrique du sujet néolibéral»), посвящен проблемам перевоспитания человека в духе неолиберального проекта.

Неприкосновенный запас 2015, 5(103)


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*