Принципы толкования притч Иисуса Христа.

притчиВиктория Антоненко.

Текстуальный критицизм.

Первый шаг в процессе интерпретации (и не только притч, но и текстов вообще) — это работа непосредственно с самим текстом. Здесь мы имеем дело со структурой текста, со значениями слов, а также с развитием темы автором в связи с контекстом. И поскольку первоначально евангельские тексты существовали в устной форме, а затем были записаны и циркулировали в христианских общинах, как уже было упомянуто в предыдущем параграфе, то в результате произошли определенные изменения в понимании. Будучи помещены в контекст иудейской мудрости, притчи понимались, во-первых, как моральные наставления, а во-вторых, стали толковаться как аллегории. И теперь задачей толкователя является восстановление первоначального смысла текста. Тексты притч, в свою очередь, находясь в вербальном контексте, выражены с помощью определенных символов. Они несут ассоциативное значение и переходят из одного контекста в другой, но не создаются заново.

Литературный критицизм.

Связь притч с темой Царства Божьего. Литературный анализ важен в процессе определения жанра и формы и, соответственно, выделения их особенностей в процессе толкования. Также этот подход помогает извлечь первоначальное значение в подлинном историческом контексте. Если мы говорим о притче как о литературном объекте, то в таком случае каким именно объектом она является? Целесообразно рассмотреть понятие символа языка, его значение и функции с этой точки зрения. Важным при этом является тот факт, что притчи — это не аллегории. Аллегории — это повествования, в которых различные элементы несут разную смысловую нагрузку. В притче же что–то одно становится ясным посредством сравнения с другим. Христос «учил их притчами… в учении…» (Мк. 4:12), то есть «в процессе учения…». В притче о сеятеле сказано, что семя — это Слово. Под «Словом» как раз и подразумевается христианское учение.

В чем его суть? Современные богословы сходятся во мнении, что главная идея притч — Царство Божье. Эта связь становится очевидной, поскольку учение Христа фокусируется на Царстве, а главным источником информации о нем являются притчи. К. Додд утверждает, что притчи содержат кульминационный момент и пришествие Царства прямо или косвенно играет в этом роль. Скрытое сокровище и жемчужина (Мф. 13:44-46) – обладание самым ценным — настоящая реальность. Строитель башни и царь, отправившийся в далекую страну представлены как люди, идущие на риск. Притчи о вине и мехах говорят о невозможности приспособить это учение к традиционному иудаизму. И главный признак пришествия — это забота о потерянных. Непосредственно о пришествии сказано в притче о десяти девах, о верных и неверных слугах, о воре ночью (цит. Perrin N. по кн.: Dodd, The Parables of the Kingdom [«Притчи Царства»], 1961, c. 139-156).

По мнению Нормана Перрина Царство Божье — не концепция, но символ, который содержит в себе ряд концепций… но все же, если мы говорим о концепции Царства в учении Христа, так или иначе это выражается в природе и форме Божьих действий посредством языковых символов или образов. «Символ же, согласно Рикеру, — это знак, который указывает на нечто большее». На самом ли деле это лишь знак, или же нечто большее? Использование Христом языка и символики древне иудейской апокалиптики связано с существованием «мифа» (см. Пс. 135), и эсхатологические ожидания определялись к тому времени как сформировавшаяся традиция. (Миф в данном случае означает собрание историй, где человек является внешним отображением внутреннего смысла жизни на земле.)

Кроме того, это совершение Богом истории спасения — от сотворения мира до избрания народа Божьего. Подтверждение этому мы находим в псалмах 46, 92, 98, 100, где повторяющееся выражение «Господь царствует» на самом деле означает «Господь стал царем», и Израиль был научен воспринимать Его именно в этом ракурсе. Также в Пятикнижии повествуется о делах, явленных в истории Богом как Царем Израиля (например, Исход, 15 — песнь Моисея), который находится на их стороне, защищает, оказывает благодеяния и обещает избавление от языческого ига. Итак, представления израильского народа о Царстве Бога, а также связанные с этим ожидания выражались в следующем: Царство Божье — символ, выраженный в принадлежности народа Богу, находится в контексте мифа, где Бог совершает деяния в истории на стороне своего народа. Это, в свою очередь, привело к формированию эсхатологических ожиданий ко времени прихода Христа на землю.

Далее, в речах Иисуса Христа тема Царства затрагивается в контексте молитвы «Отче наш», в различных высказываниях (см. Лк. 11:20); апеллирует к личному опыту — «Царство Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21), что делает очевидным возвращение к «мифу». Тем самым слушатели призываются к обновлению в сознании этой реальности через личный опыт. И притчи, представляющие Царство Божье, — символ, имеющий непосредственное отношения к этому «мифу» и таким образом несущий в себе большее значение, чем просто знак, — функционировали как средство для провозглашения Божьих замыслов.

Притча (в отличие от аллегории) имеет одну главную мысль. Однако поскольку притча может быть передана в различных ситуациях, то количество главных идей будет меняться пропорционально количеству ситуаций. Таким образом, в исторической обстановке она имела не только одно оригинальное значение, но также и серию последующих значений. Однако при этом толкователь должен быть осторожен с новыми значениями. Перевод определенной идеи притчи в моральный, эсхатологический или христологический аспект неверен, поскольку в этом случае изменится смысл метафоры, которая должна оставаться неизменной.

Исследования в области семантики показывают, что метафора включает в себя также тему и образ, причем фигура речи, содержащая образ, может быть «живой» и «застывшей» и «являться тематическим образом или символом… Например, в притче о сеятеле Слово — это тема метафоры, а посеянное — образ». При застывшей фигуре важна тема, а не образ (образ может при этом меняться или опускаться), а при живой — образ также сохраняется. Но здесь важно найти точку подобия. Примером живой фигуры речи может быть притча о неводе, о плевелах, а также о мехах и вине. Однако «если образ имеет несколько значений, то слушатель может неверно понять метафору (например, если речь идет о свете, о соли, о крещении)…» То есть «должна быть основа для сравнения».

Помимо этого, притча по своей природе может быть представлена как поэтическая метафора. Последняя же существует в двух формах: предшествующая действию — иллюстрация, преподанная как педагогический урок, и наоборот, когда участие предшествует информации, цель которой — вовлечь в действие. При этом метафора оживает, когда посредством ее мы проникаем в новое измерение реальности, в мир Бога. Таким образом, притчи, автором которых является Иисус, становятся также ключом к пониманию Его личности. Кроме того, Кроссан, как уже было упомянуто, выделяет три ключевые притчи, содержащие в себе «притчевую мелодию»: о жемчужине, о сокровище и о большой рыбе (от Фомы). В притче о сокровище и жемчужине глаголы идут в порядке «находит — продает — покупает», а в притче о рыбе — «нашел — забросил — вытащил». Здесь мы видим человека, которые сталкивается с определенным событием или обстоятельством, в силу которого он решает изменить свое прошлое, что, в свою очередь, побуждает его к действиям. В этом есть свой смысл, поскольку центральной идеей притч является Царство Божье и сами притчи имеют непосредственное отношение к обращению человека и заключают в себе призыв к действию (Perrin N.).

Кроме того, используя литературно-критические средства, притчи могут быть подразделены на два типа сюжетов: комический и трагический. Примером первого может служить притча о неверном управителе и о блудном сыне, а примером второго — о талантах, о десяти девах, о брачном пире, о не простившем слуге. В этом случае для понимания притчи необходимо анализировать главный сюжет истории, его развитие, принимая в расчет действующие лица, главный персонаж, место действия и его функции. При этом нужно учитывать, что в основе сюжетов лежит конфронтация или столкновение между двумя персонажами, и затем раскрываются последствия этого столкновения.

Итак, можно заключить, что мнения большинства богословов сводятся к тому, что в евангельских притчах заложен некий конфликт и они носят «провокационный характер», заставляя увидеть реальность по–новому, что подталкивает слушателя не только стать участником этой реальности, но также переосмыслить свои взгляды и принять решение.

Исторический критицизм.

В этой структуре анализ лежит в области языка, среды автора и первоначальной аудитории, включая культурные особенности и обстоятельства, при которых был создан текст, цели автора и различные детали, относящиеся к тому времени и месту.

Как уже было упомянуто, Иоахим Иеремиас внес большой вклад в исследования притч с позиции как текстуального критицизма, так и исторического, внимательно изучив исторические особенности и сложившиеся ситуации в контексте служения Иисуса, используя древнееврейскую, в особенности, раннюю раввинистическую литературу. Этот подход имеет свои плюсы и минусы. С одной стороны, рассматривая учение исторического Иисуса, Иеремиас стремится к одной цели: побудить современного читателя услышать и понять весть, переданную Христом так, как это понимали первоначальная аудитория и современники. С другой стороны, возникает проблема взаимодействия между текстом и толкователем, то есть тот самый мост, который необходимо преодолеть в процессе герменевтики. Текст же для Иеремиаса служит лишь средством для восстановления вести Христа.

Там, где Иеремиас учил о ценности исторического подхода, Виа выделил четыре критических замечания в этом отношении. Они состоят в следующем:

Во-первых, нельзя накладывать на притчи элементы учения и служения Христа. Другими словами, необходимо уделять внимание в первую очередь самому тексту, учитывая, конечно, исторические особенности, но настолько, насколько этого требует текст.

Во-вторых, чрезмерно строгий исторический подход игнорирует человеческий фактор. Здесь имеется в виду то, что притчи не являются народными сказаниями и не могут расцениваться как воззвание к нации или общенациональным идеям, но к отдельным группам людей (например, в притче о добром самарянине — к тем, кто живет в опасной местности, в притче о потерянной овце — к людям, занимающимся скотоводством и т. д.).

В-третьих, исторический подход обращен лишь к прошлому, но не к нынешним ситуациям.

В-четвертых, исторический подход игнорирует эстетическую функцию и природу притч.

Учитывая эти замечания, мы приходим к выводу, что толкование необходимо начинать с самого текста, а не с исторических посылок и понимать его (текст) как совокупность различных элементов, составляющих единое целое, — то, что Виа называет «эстетическим объектом». Это, в свою очередь, приносит новое понимание бытия в наше сознание и открывает сущность веры и неверия18.

Примеры толкования некоторых притч Иисуса

Рассмотрим примеры с применением принципов, изложенных выше. Первой проанализируем притчу о добром самарянине (Лк. 10:25-37) в интерпретации Д. Кроссана. Традиционное понимание этой истории заключается в том, что в ней представлен пример того, как следует поступать с ближним (метафорический пункт), и дается образец для подражания (литературный аспект). Однако Кроссан опровергает это мнение, утверждая, что литературный и метафорический аспекты действуют на разных уровнях. Первый заставляет слушателя сделать невозможное заключение, тем самым перевернув его взгляды, а второй в том, что Царство Божье так же вторгается в сознание человека и побуждает его к переоценке ценностей.

Итак, согласно классификации притч, которые предлагает Кроссан, эта притча принадлежит ко второму типу (reversal). Далее по структуре текста выделяются три части: ст. 25-28 — вопрос о вечной жизни; ст. 29 — вопрос о ближнем; ст. 36-37 — завершающий диалог. Нужно заметить, что слово «ближний» используется в пассивном смысле, то есть означает того, кому оказана помощь. Стих 29 является связующим между двумя частями. Между реакцией действующих лиц (священник, левит и самарянин) наблюдается определенная связь, что выражается в первой кульминационной точке, где представители священства противопоставляются самарянину.

Следующая кульминационная точка — в риторическом вопросе в стихе 36. По мере развития сюжета, на второй план отходят разбойники, затем и священники, и остается один человек, с которым теперь слушатель имеет дело. Это заставляет его вынести суждение: как поступил самарянин? Он поступил правильно. С литературной точки зрения слушателю предлагается, а точнее, ему брошен вызов в том, чтобы сопоставить невозможные сочетания: «самарянин» и «ближний», а затем «самарянин» и «добрый». Таким образом, становится очевидной идея «переворота», изменения сознания. Положительное (священники) становится отрицательным, а отрицательное — положительным (самарянин). Итак, Кроссан главным образом сосредоточивает внимание на структуре повествования и идее изменения (reversal).

Здесь следует принять во внимание иерархическую структуру иудейского общества, согласно которой самаряне находились между язычниками и сборщиками податей. Для иудеев эти люди были изгоями. Задавая вопрос о ближнем, законник тем самым спрашивал о том, как далеко следует заходить по этой иерархической лестнице. Следующий шаг в толковании — проследить развитие сюжета, который определяется главными действующими лицами. При этом некоторые детали становятся важными в той мере, в какой они имеют отношение к главной мысли. Во-первых, жертвой нападения был, скорее всего, иудей, поскольку рассказ предназначен был для иудеев. Во-вторых, греческое слово Kaie(3aivev означает то, что и священник, и левит шли «вниз» по дороге, из Иерусалима, а не наоборот. Так что они не могли бы оправдаться тем, что, посчитав лежащего у дороги мертвым, по закону не имели права прикасаться к нему, ведь им уже не нужно было совершать служение в храме. Этим показывается их лицемерие. Служа Богу в храме, они пренебрегли нуждающимся человеком. Наконец, главный пункт в этой притче в том, что то, как человек любит другого человека, являет его истинные взаимоотношения с Богом. Согласно К. Бломбергу, в притче может быть столько главных пунктов, сколько персонажей задействовано в ней.

Итак, мы получаем следующую картину: первое — даже наши враги являются нашими ближними; второе — этническая или социальная принадлежность не дает перед Богом никаких преимуществ; поступок самарянина демонстрирует пример истинной любви. Теперь необходимо проследить связь притчи с темой Царства Божия. Наследование жизни вечной означает вход в это Царство. На вопрос, что для этого нужно делать, Христос отвечает неожиданным образом, показывая, каким должен быть человек, входящий в Царство. Последнее — принципы для применения. Прежде всего, любя ближнего, мы проявляем тем самым любовь к Богу. Любовь нелицемерна, то есть не отдает кому-либо предпочтения. Участие в церковном служении или членство в церкви еще не является заменой или непосредственным выражением любви к Богу и ближнему. Нужно идти навстречу нуждам людей, хотя это не всегда удобно.

Еще один пример — притча о работниках в винограднике (Мф. 20,1-16) в интерпретации Д. Виа. Эта притча относится к жанру «трагических». С позиции историко-литературного критицизма рассматриваемый контекст отражает реальные для слушателей события. Возможно, притча была рассказана в ответ на возражения оппонентов относительно общения Христа с мытарями и грешниками, а также для того, чтобы показать несостоятельность законнического подхода. Кроме того, в Ветхом Завете образ виноградника ассоциировался с Израилем (см. Ис 5).

Главные действующие лица — недовольные работники, проработавшие весь день. Они помогают раскрыть идею притчи. Притча считается трагической именно по причине того, что эти персонажи в конце оказались исключенными из общества хозяина. Наибольшего развития история достигает тогда (20,12), когда недовольные работники настаивают на применении к ним справедливого воздаяния, то есть, по их мнению, плата должна быть пропорциональна заслугам. Отстаивая свои права, они должны принять вызов от хозяина, поскольку они посчитали его не великодушным, а несправедливым. Таким образом, притча учит о том, что виноградари оказались вне источника благодати из– за их законнического понимания действительности. При этом главный принцип толкования заключается в том, что Божьи измерения проникают в нашу повседневную жизнь, чтобы произвести важнейшие переосмысления среди обычных обстоятельств.

Рассмотрев различные позиции в толковании притч, мы приходим к выводу, что они дополняют друг друга и в целом предоставляют возможность увидеть притчи на разных уровнях, что является хорошим средством для ухода от субъективности оценок, хотя и оставляет еще много нерешенных вопросов.

В. Антоненко.

Принципы толкования притч Иисуса Христа и их понимание евангельскими христианами России.

Богословские размышления #4, 2004.


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*