Сегодня пространство подлинной духовности сокращается в угоду техническому прогрессу и массовой культуре.

тупикПоврежденный венец творения.

Бокачев И. А.; Незнамова И. И.

В последнее время мы много говорим о таких неотъемлемых компонентах духовного и культурного пространства, как духовность и бездуховность, культура и бескультурье. Духовность и культура зачастую предстают в настоящее время лишь в качестве декоративной обертки, в которую все так же коварно завернута адская машина минувшего техновека.

Время настоятельно требует экологизации самой культуры, очищения ее от всего того, что несовместимо с сущностью человека, с его духовностью. Подлинная культура не может быть бездуховной, неэкологичной, жестокой. Однако искусство, средства массовой информации как важнейшие составляющие культуры могут нести как добро, так и зло, как развивать, очищать, экологизировать духовный мир человека, так и загрязнять, разлагать, убивать его разного рода антикультурным суррогатом, информационными ядами, навязывая ложные ценности, формируя искаженное, болезненное мировосприятие. Именно об этом в свое время говорил отечественный мыслитель, ученый Д. С. Лихачев. Он был первым в научном мире, кто предложил различать традиционную «биологическую» экологию и экологию «культурную», делая при этом акцент на роли памяти, духовной преемственности, всего того, что связано с прошлым. «Убить человека биологически может несоблюдение законов биологической экологии, убить человека нравственно может несоблюдение экологии культурной»[13].

Безусловно, информационно-культурному пространству России серьезную угрозу несет и целый ряд факторов: разрушение базовых ценностей христианской культуры и экспансия нетрадиционных религий, некритическое заимствование извне и насильственное внедрение экономических, политических и культурных моделей, интенсивные модернизационные процессы, манипулирование  общественным сознанием с помощью СМИ, целенаправленное навязывание асоциальных и противоправных эталонов, стилей жизни и поведения человека, которые ставят российскую культуру перед сменой идентичности. Под влиянием всего этого современная культура заметно «поблекла и полиняла» (И. Д. Кобзон). Ее коммерциализация привела к существенной деформации и адаптации к цивилизации и «под нее», что самым негативным образом сказывается на основных социальных функциях культуры, – при полном игнорировании экологических функций культуры, связанных с сохранением духовно-нравственной устойчивости общества, удержанием от распада и разложения его основных духовно-нравственных ценностей.

Все это подтверждает мысль о том, что информационно-коммуникативные процессы при определенных условиях могут таить в себе опасность, представлять реальную и все возрастающую угрозу для развития личности и общества. Деструктивное воздействие на сознание со стороны СМИ, направленное на разрушение существующей иерархии ценностей, приводит к кризису социокультурной идентичности личности и общества. Этот кризис сопряжен с тем, что привычные нормы, ценности утрачивают свои границы и свою значимость. В результате происходит коренная ломка стандартов поведения, искажение каузальных схем, что воспринимается массовым сознанием как утрата идеала, как полная деструкция когнитивных оснований духовно-нравственной сферы жизни современного общества. Интеллектуальная примитивизация, рост ненормальности и эгоизма постоянно расшатывают общественное сознание, ведут к развалу социальной структуры. Определяющим принципом жизни индивида в таком случае становится положение «Каждый сам за себя». Уничтожение духовности, духовных оснований ведет к ликвидации нравственных ограничений и – как следствие этого – к нравственной деградации духовного и культурного пространства.

Суть изменений духовной ситуации еще в XX в. достаточно полно и всесторонне выразила М. Цветаева: «Нет низких истин и высоких обманов, есть только низкие обманы и высокие истины». В настоящее время не может быть истинным то, что безнравственно, а оправдание насилия самыми благими целями и намерениями приводит к торжеству насилия и зла, к саморазрушению и самоуничтожению.

Начало человеческого в человеке связано не только с его человеческой природой, но и прежде всего с семьей. Современный кризис социокультурного развития общества и кризис, переживаемый семьей, взаимообусловлены. Это объясняется тем, что семья рассматривается как некое культурное пространство, в рамках которого человек формирует социальные отношения и раскрывает свои сущностные силы.

Семья определяет эмоционально-психологическую атмосферу поведенческих актов своих членов, элементов их культуры и представляет собой своеобразный менталитет, отличающий одну семью от другой. Поведенческий стереотип передается каждому члену семьи как культурная норма, закрепляется в сознании индивида и даже может передаваться по наследству. Эти стереотипы бывают достаточно сильными, и объясняется это тем, что в основе духовных ценностей лежит определенный набор предметов, символов, ощущений и впечатлений, которые в сознании каждого члена семьи как носителя ее духа и культуры связаны с общим укладом жизни семьи, с той гаммой чувств и нравов, которые формируются в семье. Семейные и фундаментальные общечеловеческие ценности, воплощаясь в личности, выступают внутренним стержнем человека, своеобразным культурным тезаурусом, и, будучи их носителем, личность транслирует их социуму. А поскольку семья сегодня переживает не лучшие свои времена, она становится, а в некотором смысле слова уже стала, транслятором в общество людей с нарушенной психикой, ослабленным здоровьем, предпочитающих беззаботный образ жизни. В последнее время все заметнее обнаруживается тенденция сокращения пространства подлинной культуры семьи и семейного влияния в угоду массовой культуре и другим ей подобным суррогатам. В конечном итоге это способствует усилению криминогенной ситуации в социуме, усилению агрессивности и насилия со стороны членов семей (при этом не всегда и не обязательно это происходит в неблагополучных семьях).

Таков тайный язык «мирочувствования» (О. Шпенглер) нашей культуры и духовности, выраженный в пространственных образах. Все это ведет к раздвоению пространства, а говоря словами нашего соотечественника П. А. Флоренского, к его искривлению. Кривизна пространства, утверждал философ, есть «…силовое поле вещей – совокупность сил данной области, определяющих своеобразие нашего… опыта… Пространство есть начало, объединяющее силовые центры, то есть дающее возможность развернуться силовому полю»[14]. В противном случае пространство как бы сворачивается, а на его месте разворачивается ментальная мгновенная формализация, в которой человек начинает концентрироваться на самом себе или выявлять себя в другом, пытаясь ориентироваться в пространстве. Но ориентации не происходит, так как пропадает процесс выражения себя через пространственные реалии, которые на данный момент отсутствуют в наличии: если одна из двух пространственных крайностей (реалий) исчезает, то пространство как бы деформируется и из духовного явления переходит в материальное. Другими словами, идеально пространственная дуальность материализуется, переходя в антагонистические противоречия и отчуждения предметов и явлений, а не снимается создающимся пространством.

В это время и происходит процесс заужения и невыражения личности и ее идентификации. Однако процесс формализации и конкретизации чего бы то ни было идет полным ходом, в результате создается иллюзия происходящего единого начала. Поэтому в одном случае пространственное общение ведет к бытию и событию выражения воли, в другом – к небытию своего восприятия в образе своей роли в пространственном общении или поиску своей достаточно узкой и формализованной цели идентификации. Все это сводится к поиску удовольствия, стремлению к власти или обладанию чем-либо или кем-либо, а в конечном итоге – к возрастанию агрессивности или, наоборот, к примитивной рабской психологии. Самое диссонансное и деструктивное, а вместе с тем и дисгармоничное то, что в этом процессе отсутствует самое ценное, что всегда внутренне присуще человеку, – пространство, в котором и заложена возможность реализации себя в нем, а не в другом субъекте отношений; другими словами, субъект лишается возможности создающегося начала. В любом случае, излишняя деформация пространства вообще и культурно-духовного в частности или потеря ощущения пространства ведет к непредсказуемым действиям человека, в том числе и к росту его агрессивности. В этих условиях существенные трансформации претерпевает сознание человека, начинается своего рода кризис индивидуального «Я».

В данной ситуации не представляется возможным обойти теоретико-методологические постулаты Г. Гегеля, который, благодаря своему природному дару предвидения, смог заглянуть в день сегодняшний. Ведь никто не отрицает, что современный духовно-нравственный кризис начался с кризиса индивидуального «Я». Гегель еще двести лет назад для обозначения подобного состояния ввел понятие «разорванного» сознания. «Разорванность» для классика философии – это некая мировоззренческая форма, с необходимостью возникающая и распространяющаяся в переходные исторические эпохи, когда одна система ценностей сменяется другой. Казалось бы, утверждая прописную истину: «“Заштопанный чулок лучше, чем разорванный”; не так с самосознанием»[15], классик философии обосновывает мысль о том, что если у индивида прямо на глазах разворачивается грандиозный по своему характеру социально-исторический кризис, сопровождающийся радикальными метаморфозами, то его внутренний мир неизбежно, независимо от его воли и желания начнет превращаться в поле взаимодействия различных ментальных, когнитивных и аксиологических противоречий, производных от данной исторической эпохи.

В разорванном сознании Гегель увидел «разорванность» внутреннего «Я», в котором «распалось и погибло все, что обладает непрерывностью и всеобщностью, что носит имя закона, добра и права»[16]. Его субъект утрачивает внутренний духовный стержень, теряет точку опоры, исчезают былые абсолюты и устойчивые ценностные ориентиры, сущее лишается своей законосообразности, происходит хаотическое смешение всех прежних понятий. Наибольшую очевидность и определенность активность разорванного сознания обретает в этико-правовой и духовно-нравственной сферах. Реальность перед субъектом предстает в образе разверзшейся бездны. Образы бездны и хаоса успевают запечатлеться в каждой капле, в каждом атоме сущего. Человек уже не способен противостоять тому, что свершилось. Имморализм, потеря правового и духовного миросозерцания все более зримо начинают проявляться в собственных формах его социального поведения, в том числе в росте насилия, агрессивности и жестокости.

Наибольший дискомфорт в такие периоды испытывают люди активные, постоянно готовые к действию, энерго-избыточные, так называемые пассионарии. Они способны изменить окружающее благодаря своим возможностям к напряженным действиям. Л. H. Гумилев довольно просто объясняет связь между пассионарностью и поведением: у людей как живых организмов энергии столько, сколько необходимо для поддержания жизни. Если организм человека способен выбрать из окружающей среды энергии больше, чем необходимо, то человек формирует отношения с другими людьми, которые позволяют применить эту энергию в любом направлении: от создания новой религиозной системы и научной теории до более кардинальных изменений. Пассионарность отдельного человека может сопрягаться с любыми способностями: высокими, средними, малыми; она не зависит от внешних воздействий, являясь чертой психической конструкции; не имеет отношения к этике, одинаково легко порождая подвиги и преступления, творчество и разрушения, благо и зло, исключая равнодушие[17].

Креативность познания возрастающей агрессивности человека не может быть обеспечена не только вне пространственных, но и, как было сказано выше, вне временных рамок. При этом важно иметь в виду тот факт, что поскольку речь идет о нарастающей агрессивности субъективного начала, то нас в первую очередь интересует не только и не столько социальное, биологическое, геологическое и т. д., сколько субъективное время, имеющее самое непосредственное отношение к субъекту познания – человеку.

Время, как и пространство, также претерпевает сегодня существенные трансформации. Если на ранних этапах общественного развития ритмы социальных процессов были замедленными, то уже в условиях Нового времени линейно направленное историческое время характеризуется ускорением развития всей системы социальных процессов. Еще в большей степени это ускорение свойственно для современной эпохи. Беспрецедентное ускорение (убыстрение) исторического и социального времени происходит с развертыванием технологической и промышленной революции, в процессе урбанизации и индустриализации, а затем научно-технической революции второй половины XX в. Многие феномены повседневного бытия, такие как модели экономического и социального развития, состояние общественного мнения, показатели экономического роста, изменения глобализационных процессов и т. д., устаревают, теряют свою актуальность настолько быстро, что человек не только не успевает за ними, но и теряет среди них свои жизненные ориентиры, способность определять свое место в огромном потоке трансформационных процессов.

Если смыслом научно-технологического и социального прогресса является выигрыш времени, то проблемное поле характеризуется постоянно растущей нехваткой времени, которое словно сжимается, ускоряя темп жизни человека. Настоящее в таких условиях быстро устаревает, а время становится хаотическим чередованием не связанных между собой отрезков, теряет свою непрерывность. как отмечает Г. Башляр, «…время больше не течет, оно извергается. Перемены настолько грандиозны и стремительны, что прошлое и будущее как бы слились в настоящем, которое также быстро устаревает»[18].

Известно, что история Древнего мира насчитывала 2–3 тысячи лет, средние века – тысячу лет, Новое время – 300 лет, а Новейшая история – всего 100–150 лет. Историческое время сегодня уже не может больше сокращаться, в принципе, оно ограничивается продолжительностью жизни человека. Те изменения, которые, например, в средние века происходили за тысячу лет, в наше время происходят за смену одного поколения (25–30 лет). Вместе со сменой поколений, а это всегда был болезненный процесс, происходит и смена ценностей, представлений об окружающем мире. Стремительность и быстрота перемен в современном мире испытывают возможности человеческой адаптации, равно как и возможности понимания происходящих событий. Это, в свою очередь, влечет за собой нарастающее ощущение утраты контроля над жизнью. Беспокойство рождает страх, переходящий в гнев, побуждающий к агрессии и насилию. Говоря словами Л. Сенеки (младшего), «всякая жестокость происходит от немощи».

Небывалых темпов достигает и эволюция самого человека. Если считать, что Homo sapiens появился примерно сто тысяч лет назад, то человек – строитель государства – восемь тысяч лет назад, «человек науки» – 400 лет назад, «человек техники» – 100 лет тому назад, а «человек электроники» – едва ли 45 лет назад[19].

В таких условиях человек лишается возможности ощущать время, жить и творить во времени. Время оказывается предоставленным самому себе, в результате оно стремительно набирает скорость, а на скорости человек не успевает ни думать, ни чувствовать – он автоматизируется, при этом не столько в том, что человек становится машиной, а в том, что, зная об этом, он или отрицает этот факт, или отрицает его как реальность. Можно сказать, что человек больше не может управлять собой, им управляет машина и различного рода социальные и природные обстоятельства.

Современный человек живет днем сегодняшним, он не мечтает о будущем, он не видит себя в будущем. Еще в начале прошлого века О. Шпенглер говорил о закате Европы, сегодня европейская цивилизация, перейдя к очередному этапу стагнации, по многим жизненным параметрам лишилась будущего. Подтверждением тому могут служить расчеты Э. Тоффлера. По его мнению, 70 % населения земли живет в прошлом (разном прошлом), 25 % – в настоящем (в современном) и лишь 3 % – в будущем. Остальные вообще выпадают из всякого времени – это просто маргиналы[20]. Даже глядя на эти цифры, можно сказать: человек утрачивает веру в себя, в реализацию своих возможностей, не видит смысла своей жизни. Это ведет к тому, что человек отпадает от морали, теряет себя и уже не возвышается над собой, а опускается все ниже и ниже, даже ниже самого себя. В конечном итоге человек теряет и способность адекватно оценивать действительность, проявляет беспринципность, невзыскательность, его одолевает стихия вульгарности, которая поглощает все, что делает человека человеком.

В осмыслении культурного времени наблюдается тенденция разрушения смыслового единства между прошлым, настоящим и будущим, а также усиления различий в глубине осознания времени и характера происходящих изменений в современном обществе. Если в начале XX в. в качестве ведущих выступали социальные противоречия, то к концу этого же столетия на первый план выходит сфера межэтнических, межнациональных и межконфессиональных отношений. В связи с этим не без помощи научного сообщества социально-гуманитарной направленности в обязательный идеологический ассортимент вошло такое понятие, как «толерантность». Именно в толерантности многие исследователи, в том числе и философы, усматривают как панацею от всех бед, так и ключ к разрешению конфликта культур и идентичностей. Порой создается впечатление, что стоит только всем усвоить соответствующую установку, и в обществе воцарится гармония. Вне всякого сомнения, здесь заложена некоторая упрощенность и даже наивность в понимании проблемы. «Толерантность – это концепт с “вялой” психо-семантикой, реально очень часто означающий лишь безразличие или даже снисхождение к иному. Поэтому сама по себе толерантность исключает взаимодействие культур, без чего между ними невозможно установить отношения диалога»[21].

Нельзя забывать и о том, что толерантность – это ключевой нравственный принцип гражданского общества. Роль толерантности особенно возрастает в так называемые переходные периоды, в условиях трансформационных процессов, которые в настоящее время охватили все сферы жизни общества. В то же время нельзя сводить толерантность к абсолютизированной терпимости, которая «открывает путь произволу и насилию… толерантность ни при каких обстоятельствах не должна оборачиваться попустительством злу, терпимостью по отношению к посягательствам на свободу человека и его нравственное достоинство»[22].

Из практики межэтнических отношений нельзя исключать и другие подходы, которые могут и должны строиться на исконных, традиционных российских ценностях, важнейшими из которых всегда были любовь и уважение. Надо постоянно иметь в виду, что в силовом поле конфликтов глобализации человек испытывает огромные физические, духовные и психологические перегрузки. В результате мы нередко имеем дело со вспышками агрессивности и насилия, с обвинением друг друга в порой надуманных и не имеющих права на существование домыслах и непроверенных фактах.

Все изложенное свидетельствует о том, что пространственно-временной континуум осмысливается сегодня как важный принцип, как условие восхождения любой науки – в том числе и философии – на уровень концептуально-методологической системы. А потому весьма своевременной представляется постановка вопроса о возможности его включения в исследование возросшей агрессивности человека. Чтобы спасти человеческую сущность, находящуюся в ситуации XXI в. на грани гибели, как справедливо говорил К. Ясперс, мы должны постоянно обновлять свою связь с осевым временем и возвращаться к его «изначальности», подыскивая для неизменно утрачиваемой и вновь обретаемой истины все новые и новые «шифры».

Литература

[13] Лихачев Д. С. Раздумья. – М., 1991. – С. 201–202.

[14] Флоренский П. А. У водорозделов мысли. – М., 1990. – С. 21, 52–53.

[15] Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет: в 2 т. – М., 1973. – Т. 2. – С. 548.

[16] Он же. Соч.: в 14 т. – М., 1959. – T. IV. – С. 277.

[17] Гумилев Л. Н. География этноса в исторический период. – Л., 1990. – С. 33.

19 Цит. по: Гаджиев К. С. Этюды о тоске человека по вечности // Вопросы философии. – 2009. – № 3. – C. 7–8.

[19] См.: Day W. Genesis of Planet Earth: The Search for Lifes Beginning. – Cheshire, 1981.

[20] См.: Тоффлер Э. Футурошок. – СПб., 1997. – C. 31.

[21] Андреев A. Л., Лекторский В. А., Кузьмин М. Н. и др. Проблема идентичности в трансформирующемся российском обществе и школа // Вопросы философии. – 2009. – № 11. – С. 178.

[22] Валитова P. P. Толерантность // Новая философская энциклопедия: в 4 т. – М.: Мысль, 2010. – Т. 4. – С. 76.

«Философия и общество». Выпуск №4(72), 2013.

Добавить комментарий