Искусство в поисках смыслов и заказчиков: от религии и духовности – к власти, деньгам и славе.

искусстВиталий Куренной — философ, культуролог, профессор факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, руководитель лаборатории исследований культуры.

Начну со слов Михаила Булгакова: «Писатель всегда будет в оппозиции к политике, пока сама политика будет в оппозиции к культуре».

Искусство почти никогда в истории не обладало какой-либо значимой самостоятельностью. Оно всегда было вписано в более мощные культурные институты. Долгое время оно было включено прежде всего в религию и выполняло для нее определенные задачи.

Лишь в недавнее по историческим меркам время – в эпоху модерна – искусство получило возможность эмансипироваться от религии и тем самым отойти от своей религиозной функции, покинуть, так сказать, стены храма. Немецкий философ, теоретик культуры Вальтер Беньямин хрестоматийным образом определил эту трансформацию: произведение искусства утрачивает свою «ауру», которая досталась ему от первоначального места его пребывания – от храма.

Тем самым современное общество и культура дали искусству шанс, возможность обрести автономию, развиваться исходя из собственной логики, выстраивая себя по своим критериям, ориентируясь на собственные ценности, принципы и т.д. И такого рода возможностью искусство, конечно, пользуется вплоть до наших дней. Есть множество философских концепций (взять того же Канта), которые пытаются сформулировать указанные принципы искусства как автономной сферы.

Однако указанная эмансипация вызвала и иного рода возможности. А именно, появилась возможность найти себе нового патрона, нового попечителя. Да и религиозное приложение искусства также никуда не исчезло. Есть, например, современное религиозное искусство – можно заглянуть при случае в музей Кёльнской епархии Колумба. Та же иконопись вполне себе процветает в современной России. Современное общество, общество модерна – это не плоская прогрессивная линия развития. Это одновременность неодновременного, прежние формы здесь не отмирают, хотя и претерпевают внутреннюю трансформацию.

Но все же наиболее соблазнительной сферой, к которой постоянно стремится прислониться искусство в обществе модерна, является политика.

Причем искусство может поставить себя на службу политике двояким образом. Один вариант выбирают художники, которые ставят себя на службу будущей, утопической политической модели. Это представители так называемого авангарда, чье образное мышление сопрягается с революционными замыслами преобразования существующего политического порядка.

Другой вариант – это когда искусство ставит себя на службу не будущему, а настоящему политическому строю. Так возникает феномен официального или официозного искусства со всеми вытекающими отсюда преференциями. Существующий политический порядок тем самым эстетизируется. Безусловно, этот путь фактически вынужденно выбирает себе большинство состоявшихся архитекторов, сегодня в их ряды вливаются еще и урбанисты.

Надо сказать, что две эти возможности определенным образом взаимосвязаны. Дело в том, что революции время от времени все же происходят. И к власти приходит партия будущего, обращая свергнутую власть в партию прошлого.

И тогда возникает хорошо известная нам из истории советской России ситуация: авангардное искусство победителям уже не требуется. Служить победившей революции остаются те, кто вписывается в критерии официального искусства. Социалистический реализм – совершенно логичное продолжение революционного авангарда, а вовсе не его антитеза. Мне кажется, современные художники – западные прежде всего – хорошо усвоили этот урок нашей истории. Сегодня мало кто заигрывает там с прямолинейной утопической революционностью.

Но еще есть и третий вариант. Это искусство неудавшейся революции, когда возникает ностальгическое, романтическое отношение к ней, не достигшей своей цели или достигшей ее как-то не так. Огромный пласт позднесоветской культуры, кстати, построен на актуализации такой вот ностальгии. Именно на ней строилась, кстати, активность тех советских художников-авангардистов, которых бранил Хрущев и выставки которых разгоняли бульдозером. Сегодня эта ностальгия стала уже достоянием массовой культуры. Взять хотя бы группу «Рабфак», которая поет: «Раньше, раньше все было не так. Летал Гагарин, играл «Спартак»…». Нынешняя ностальгия по СССР родилась, таким образом, вовсе не в нулевых, она имеет глубокие корни в нашей истории.

Поэтому, если мы говорим о связи политики и культуры, которую мы тут прояснили на примере искусства, следует отдавать себе отчет в том, какую возможность реализует та или иная художественная или культурная стратегия. Лично мне интересней вариант искусства, стремящегося к автономии, – просто потому, что он действительно уникальный. Все же при желании мы найдем в традиционном обществе связь искусства не только с религией, но и с политикой – по крайней мере в разных формах эстетизации символов и атрибутов власти.

Но современная культура, повторюсь, не исчерпывается одним – пусть даже уникальным – вариантом автономии, она открывает несколько возможностей.

Что же касается процитированных слов Булгакова, то, полагаю, они являются примером весьма распространенной и извинительной близорукости художника. Советская политика была отнюдь не в оппозиции к культуре, напротив, видела в культуре своего ближайшего политического союзника.

Попробуйте найти еще в истории главу государства, который мог позвонить одному поэту, чтобы узнать его мнение о другом поэте! Я имею в виду известный разговор Сталина и Пастернака о Мандельштаме. Но где есть союзники, там есть и мнимые попутчики и прямые враги. Судьба некоторых произведений Михаила Булгакова, не говоря уже о трагической судьбе многих его современников, как раз и показывает, что лучше культуре не искать никакого особого расположения к себе политики – ни оппозиционного, ни союзнического.

«Независимая газета-Сценарии», 28.06.2016.

Добавить комментарий