В России для власти всегда опасен был не тот, кто сильный внутри, а тот слабый, кому помогают снаружи.

ktoЛегитимность российскому режиму придают массовая поддержка населения и опора на формальные институты власти.

Александр Баунов — журналист, публицист, филолог, бывший дипломат, главный редактор Carnegie.ru.

Сегодня Россия не является революционной диктатурой, где произошел захват власти силовым путем. При этом российский режим имеет черты веберовской «харизматической легитимации», где лидер правит потому, что обладает исключительными качествами вождя и пророка, Несмотря на критику 90-х, современный российский режим остается юридическим и фактическим преемником предшествующего правления Бориса Ельцина, хотя идеологически пытается установить преемственность и с Советским Союзом, и с Российской империей.

Даже классические революционные режимы стремятся со временем легитимироваться через процедуры. Харизматический тип власти ведь самый непрочный: вождю все время нужно доказывать право на пребывание у власти новыми подвигами, поэтому многие постепенно выбирают более консервативную роль хранителей наследия революции.

Источник легитимности, моральная и юридическая опора российского режима не только в том, что «нами правит национальный лидер», но и в том, что все сделано по закону и согласно процедуре. Разумеется, для самоощущения руководства важны харизматические соображения вроде таких, как «мы ведем страну по правильному пути», «большинство населения одобряет нашу политику», «у нас есть опыт, которого нет у других» (соображение уже скорее рационально-бюрократическое). Однако все это не приводило к отмене процедуры: окончательное оформление и «верного пути», и опыта, и даже «воли большинства» происходит в форме выборов, законодательной деятельности, решения судов и т.п.

Это отличает поведение российского режима от других, схожих с ним по иным признакам. Президент Белоруссии Лукашенко может публично признаться, что в 90-е по его приказу без суда (а что с бандитами церемониться!) перебили всех белорусских воров в законе и главарей преступных сообществ. Он же в порыве откровенности признается, что во время президентских выборов результаты кандидата Лукашенко были занижены — раз так нужно для блага Белоруссии, чтобы выглядеть приличней. Путин в аналогичных ситуациях неизменно отвечает, что «так решил суд», «так проголосовал избиратель», и затем уже выдает свои оценки фигурантам дел и политическим оппонентам. Это всякий раз давало повод для обвинений в лицемерии. Однако у этого лицемерия ясная цель: подтвердить значимость институтов, потому что наряду с массовой поддержкой они важный фундамент легитимности российского режима.

По той же причине Путин, подойдя к конституционному порогу, который не позволял оставаться на посту президента, повел себя иначе, чем многие другие лидеры авторитарных режимов. Пак Чжон Хи, Маркос, Чавес, Лукашенко, Милошевич, Назарбаев, Каримов, арабские лидеры посредством референдумов, новых конституций и даже чрезвычайных законов напрямую продлили свое пребывание у власти. Однако для Путина соблюсти действующую процедуру пусть не по духу, но по букве оказалось важным.

Почему это происходит? Почему это так важно для российского режима? В первую очередь, потому, что он пока еще сам утверждает свою легитимность при помощи тех же самых институтов, а не при помощи народной поддержки революционного типа, идущей поверх институтов. И он никак не заинтересован в их полном разрушении.

Децентрализованный и неподконтрольный политический активизм, который нарушает законы во имя правды, справедливости и борьбы с врагами, крайне неорганично смотрится в качестве опоры нынешнего российского режима. Трудно совместить «стабильность», которая пропагандируется как главное достижение, и «ребят», которые приедут с Урала защищать ее подручными средствами.

К тому же власти России видят, что в критической ситуации никакое низовое сопротивление активистов не спасает режим: «титушки» и «донецкие ребята» не спасли Януковича, верблюжья кавалерия — Мубарака, многочисленные восторженные толпы с митингов — Каддафи. Гораздо эффективней тут сочетание профессиональных силовиков и устранение самих причин протеста.

Политическая наука понимает, а высшие руководители России чувствуют функциональную несовместимость выстроенного ими статического консервативного режима, близкого к монархии, и практик децентрализованного политического активизма, которые приводят к обесцениванию процедур и размыванию государственной монополии на насилие.

Почему тогда российский политический режим больше боится либеральных критиков, чем национал-патриотических? Потому что за спиной у вторых Кремль не видит поддержки Запада и поэтому рассматривает их — хотя они потенциально популярнее либеральной оппозиции — как исключительно внутреннюю угрозу, с которой сам может справиться. В конце концов, даже слабый Ельцин победил левых и националистов в Белом доме в 1993 году. Зато за либеральными критиками российского режима стоит заграница, а даже слабые и разрозненные советские диссиденты с ее помощью добились своего и развалили Советский Союз.

Опасней не тот, кто сильнее внутри, а тот, кому помогают снаружи. Этот способ оценки политических угроз полностью соответствует картине мира тех людей, которые сейчас руководят Россией, и большой части ее граждан.

ТРУДНОСТИ ПОВОРОТА

Вопрос: какая разновидность режима — динамическая или статическая — хуже для будущего развития России, которая, почти что по всеобщему признанию, не может лежать, как лежала, и должна измениться, чтобы остаться хотя бы там, где есть? Какой тип отношений режима со сторонниками больше пригоден для полезных перемен?

Из большей народной активности, которая свойственна динамическим режимам, можно сделать вывод, что они эффективнее готовят людей к политике вообще: в них больше гражданской активности, независимых от государства объединений, горизонтальных связей. Режимы этого типа можно даже спутать с демократическими, часто они вообще являются электоральной диктатурой, как в Венесуэле, или нелиберальной демократией, как в Иране.

Однако такие режимы бывает труднее демонтировать и реформировать, потому что в них глубоко затянута не только верхушка бюрократии, но и обычные люди. Благодаря большей массе режим этого типа приобретает и большую инерцию, его труднее развернуть.

Кроме того, тут происходит «дурная политизация»: такой режим не только стимулирует активность, но и развращает. Лояльная часть населения привыкает к тому, что ей льстят; поднимают ее самооценку, позволяя бежать впереди власти и отчасти формировать ее повестку; разрешают искать врагов и атаковать равнодушных.

Прекращение постоянной активности создает пустоту и понижение социального статуса активистов. Их недовольство обращается против властей (новых и старых), которые пытаются вывести страну из состояния динамической диктатуры. Переход дается труднее, с более кровавой внутриэлитной борьбой, часто требует внешнего вмешательства. Например, свержение красных кхмеров потребовало вьетнамской интервенции, а в Аргентине генерал Перон многие годы оставался главным противником властей, пока снова не стал президентом через 18 лет после свержения.

Статические диктатуры по возможности полностью гасят публичную активность граждан. Но благодаря этому, когда созревают условия, их проще реформировать или свернуть, как, например, почти моментально исчезла диктатура Франко или Пиночета. Бездействие или имитация действия тогда оказывается удобнее, чем искренняя вовлеченность.

Неверно, что население статических диктатур абсолютно аполитично, — подлинный уровень политизации в них часто оказывается не ниже, чем в динамических. Политическая дискуссия может охватывать очень широкие слои населения, просто происходит в приватной сфере — в виде чтения, частного общения. Мы были свидетелями того, как быстро граждане СССР перешли к именно массовому участию в политике после десятилетий консервативного режима хранителей наследия революции. Сейчас мы можем наблюдать эту прежде невидимую политическую жизнь консервативных режимов вживую в соцсетях.

Статические диктатуры чаще более консервативны и оставляют глубинные слои жизни и экономики (особенно если это правые диктатуры) нетронутыми, то есть их идеология является лишь удобной для хозяев страны декорацией, которую, стало быть, проще сменить. Динамическая диктатура существует в делах, а статическая скорее в ритуалах и словах. Часто на последних этапах она длится по инерции, и под ее истончающимся слоем образуются обширные области независимой реальности — в частной сфере, в экономике, даже в культуре.

Статический режим может быть длительным и всепроникающим, как при Франко, в позднем СССР или сейчас на Кубе, но его опоры в человеческой реальности занимают не такую уж большую площадь, как показывает пример неожиданно легкого демонтажа позднего СССР, который многими мыслился возможным только в результате третьей мировой войны.

В России еще продолжится борьба вокруг характера режима и типа его легитимации. Многие из тех, кто настаивает на полной суверенизации России, окончательном разрыве с Западом, опоре на собственные силы в экономике, приведении внутренней политики в полное соответствие с осадным положением, предпочли бы более широкие возможности для неподконтрольного насилия и революционной мобилизации сторонников своего курса.

Децентрализованный патриотический активизм для них — метод борьбы не только с оппозицией, но и с частью руководства страны. НОД, напавшее на «Мемориал», ведет кампанию против представителей «пятой колонны» во власти, глава официальных профсоюзов Шмаков публично заявляет, что «экономический блок правительства ведет сознательную антинародную политику». Хотя «Народный фронт» придуман в Кремле, чтобы использовать низовую политическую активность в своих целях, мы, возможно, еще услышим радикальные голоса активистов, которые пройдут от него в следующую Думу по одномандатным округам.

Те, кто выступает за переформатирование российского режима, хотели бы приучить общество к более высокому уровню децентрализованного насилия, сделать уличные драки рутиной. Бюрократический центр препятствует им, когда видит в этом опасность, и допускает там, где считает для себя полезным. Приоритет тут имеют те патриоты, которых связывают личные отношения с Путиным. Однако потеря монополии на насилие не может быть полезной для консервативного режима с рыночной экономикой, который стремится не к изоляции, а к участию на равных в мировом совете директоров.

Почувствовав опасность, российское руководство, похоже, передумало широко использовать те формы отношений со сторонниками, которые, казалось, обещали ему большую и более искреннюю поддержку, а обществу — более оживленную политическую среду. Однако то, что выглядит как неприятное оседание в наскучившее болото политической апатии, может оказаться более пригодным фундаментом и для реформ, и для более спокойного решения вечного российского вопроса о передаче власти от лица к лицу и от бюрократии к более широким слоям ответственных граждан.

carnegie.ru


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*