Россия в поисках баланса между военной силой и политикой новой публичной дипломатии.

balansВоенная сила и политика новой публичной дипломатии.

ПОДБЕРЁЗКИН Алексей Иванович – доктор исторических наук, профессор кафедры всемирной и отечественной истории, директор Центра военно-политических исследований МГИМО – Университет МИД России.

Долгосрочное военное и политическое планирование в России, необходимость которого актуализировалась из-за обострения отношений с Западом, должно опираться не только на стратегический прогноз развития того или иного сценария международной обстановки, но и на прогноз разрабатываемых и производящихся средств насилия – вооружённого и невооружённого, – которые станут инструментами такой политики. В истории неоднократно случалось так, что переоценка значения одних средств или недооценка других вели к серьёзным проблемам, а иногда и поражениям в военных и политических конфликтах и войнах, либо как минимум излишним затратам и неэффективной политике.

Так, создание в Германии накануне Первой мировой войны крупных военных судов имело минимальные военные последствия для победы, хотя потребовало значительных ресурсов.

Во многом аналогичная ситуация стоит и перед современной Россией: строительство крупных кораблей и авианосцев, как требуют некоторые начальники, может привести к минимальной политической и военной эффективности вооружённых сил, в частности ВМФ, при огромных затратах.

С точки зрения долгосрочного военно-политического планирования особенное значение приобретает оценка значения соотношения          военных и невоенных средств силовой политики. Эта проблема достаточно остро встала с начала 50х годов, когда появилось ядерное оружие и возможность использования его в политических целях – открытого (эксплицитного) шантажа и скрытой (имплицитной) угрозы. Позже, в 70е годы XX в., обострилась дискуссия о том, что «военная сила потеряла своё значение», развитие которой в 80е годы привело к другой крайности – недооценке значения военной силы в политике государств. Эта ошибка стала очевидной в 1999 г. после нападения НАТО на Югославию, а ещё позже – в войне в Афганистане, Ираке, Ливии, Йемене, Сирии и на Украине.

К сожалению, эта ошибка сохраняется и в наши дни: традиционно военная сила по-прежнему противопоставляется в России дипломатии как политическому средству, что отчасти соответствовало действительности до недавнего времени (хотя и тогда в политике и дипломатии нередко использовались недипломатические средства – подкуп, убийства, дезинформация, организация восстаний и т. д.). Это противоречие было вызвано прежде всего тем, что в конечном счёте желаемые политические цели достигались с помощью военной силы (или угрозы её применения), а дипломатия лишь оформляла политически итоги силовой борьбы. Даже в периоды относительного равновесия сил ядерного сдерживания СССР и США существовала разница и противоречие между политикой прямого или косвенного использования (неиспользования) военной силы и чисто политико-дипломатическими средствами.

Во многом это отразилось, например, на сегодняшней структуре военной организации Российской Федерации, где фактически раздельно существуют силовые и несиловые структуры и министерства.

Ситуация стала меняться в XXI в. в пользу невоенных средств насилия. Хотя Соединённые Штаты Америки, контролируя более 70% мировой военной мощи, пытаются законсервировать в качестве важнейшего принципа формирование международной обстановки под влиянием военной силы. Однако развитие процесса в пользу невоенных средств насилия бесспорно.

Как пишут авторы доклада RAND, подготовленного для руководства армии США, с тех пор как США стали сверхдержавой, способной использовать военную силу в той или иной степени… произошли болезненные изменения… которые привели к эрозии наступательных возможностей… заставив по-новому взглянуть на невоенные формы мощи.

Переход от «простой» военно-силовой политики к невоенным формам применения государственной мощи во втором десятилетии XXI в. стал следствием двух причин:

Во-первых, формирование в мире новых центров силы делает военную силу Соединённых Штатов Америки уже не абсолютной, как прежде, а значит, и менее эффективной;

Во-вторых, усиление невоенных форм насилия связано с развитием информационно-телекоммуникационных технологий.

Как отмечает, например, исследователь ЦВПИ Е. Зиновьева, «в 2010–2011 гг. Белым домом было опубликовано несколько официальных документов, задающих направления цифровой дипломатии. В их числе был документ “Публичная дипломатия: укрепление взаимодействия Соединённых Штатов с миром”, где обозначались задачи, определяемые руководством США для цифровой дипломатии. В частности, в список таких задач вошли:

– дискредитация идеологических противников Соединённых Штатов;

– противодействие информационной деятельности Китая в Интернете;

– ограничение медиа-присутствия России на пространстве бывшего Советского Союза;

– противодействие внешней культурной политике Ирана, осуществляемой через социальные сети».

Революция в области информатики и связи позволила перейти к решению качественно новых задач управления. Например, управлять структурами на более низких уровнях, минуя промежуточные, или концентрировать все или большинство ресурсов для решения одной задачи, или решать глобальную задачу как набор локальных.

Это означает, что управлять государственными, общественными, экономическими и военными структурами низового звена можно непосредственно из центра (например, управлять ротой, а в перспективе и отделением из штаба).

Можно также решать политическую задачу комплексно-экономическими, дипломатическими и даже военными средствами. Можно, наконец, решить в среднесрочной перспективе не глобальную задачу, например, уничтожение противника, а частную – разрушение его экономики.

Объединение силовых и несиловых способов влияния описывается концепцией новой публичной дипломатии.

О начале формирования её предпосылок можно говорить со второй половины XX в., когда происходит синтез широкого спектра средств и способов, предназначенных для достижения той или иной политической цели в отношениях СССР – США, а позже, в XXI в., – в отношениях США уже и с другими странами.

В отличие от предыдущих столетий синтез этих средств и способов предполагает не только поэтапное развитие (эскалацию) их использования, но и одновременное использование параллельно большинства или даже всех средств и сил. Такая системность в использовании силовых средств требует высокой степени координации и управления на высшем политическом уровне, так как модель использования силовых инструментов становится многократно сложнее.

Анализируя технологическую структуру экономики, которая, согласно недавно принятой Европейским союзом классификации производственных структур относительно уровня технологического развития, определяется технологической структурой обрабатывающих отраслей промышленности, академики А. А. Акаев и В. А. Садовничий установили, что для развитых экономик характерна оптимальная технологическая структура. Основу этой оптимальной технологической структуры составляют высокотехнологичные и средне-высокотехнологичные производства (около 50%), причём высокотехнологичные производства занимают около 20%.

Отсюда следует эмпирическое правило для определения оптимальности отраслевой и технологической структуры развитой экономики: доля обрабатывающих отраслей промышленности должна составлять одну пятую всей экономики. В свою очередь, в этих отраслях одну пятую часть должны составлять высокотехнологичные производства и половину высоко и средне-высокотехнологичные производства.

Именно против такой структуры экономики, как, впрочем, и против планирования любой структуры экономики, выступают экономические власти России, которые всю свою энергию сконцентрировали не на структуре экономики, а на макроэкономической стабильности.

Возникает естественный вопрос: те силы и средства, которые были использованы в США и Европе для «реформ» в России в 80е и 90е годы, были направлены для целей улучшения структуры экономики, роста промышленного производства или абстрактных показателей макроэкономической стабильности, которые так и не были достигнуты вплоть до середины 2016 г.?

Если предположить, что все ресурсы и средства новой публичной дипломатии США и Европы с конца 80х годов до настоящего времени используются для достижения Россией ложных целей, более того, вынуждают для этих же целей напрасно тратить национальные ресурсы страны, то окажется, что поставленная цель достигнута – промышленной политики в России практически нет, её структура крайне плоха, а объём и темпы роста ВВП деградируют на фоне успехов Запада. Страна перестала быть экономическим и политическим конкурентом и уже не рассматривается на Западе в качестве самостоятельного центра силы.

Сравнивая стратегические прогнозы развития экономик США и России до 2040 г., нетрудно увидеть, что разрыв между ними количественно увеличится как минимум с 8 до 10–12 раз, а разрыв по качеству будет не менее чем в 50–70 раз (рис. 1).

Количественный рост экономики США до 2040 г. оценивается в 250– 300%, а российской существенно ниже, притом, что вес каждого американского процента ВВП равняется не менее 10% российского.

Сказанное означает, что на долгосрочную перспективу политически планируется сохранить разрыв в объёме, количественных и качественных показателях роста ВВП, что неизбежно отразится на военно-политических позициях России.

Если же учесть, что западная коалиция во главе с США в целом контролирует в 30–35 раз больший объём ВВП, чем российская, то это означает, что выбор средств для противодействия политике США у России будет существенно ограничен. Поэтому при долгосрочном планировании внешней и оборонной политики России для сохранения суверенитета и национальной идентичности придётся неизбежно выбирать наиболее эффективные, но в то же время относительно недорогие и в общем достаточно ограниченные средства противодействия. Реагировать зеркально на действия США и их союзников у России про с то не будет возможностей.

И, наоборот, у Соединённых Штатов Америки будет значительный выбор средств для проведения политики новой публичной дипломатии, включая дорогие и весьма затратные. Их политическое и военное искусство в гораздо меньшей степени будет зависеть от наличия ресурсов и возможностей, что позволит им планировать достижение стратегических целей поэтапно без ожидания немедленных и рискованных результатов, а значит, и более последовательно, долгосрочно, и в конечном счёте проводить более надёжную и эффективную поли тику.

Это означает, что использование военной силы в XXI в. среди прочих средств новой публичной дипломатии во многом предопределяется эффективностью социально-экономической и финансовой политики.

Исходя из прогнозных расчётов А. Акаева и В. Садовничего, в случае реализации инерционного сценария, объём ВВП России за период с 2018 по 2042 г. вырастет только в 2,2 раза, что фактически означает стагнацию в развитии страны и ограничение возможностей в её внешней и военной политике до абсолютного минимума, когда выбор средств крайне ограничен, а их объём, очевидно, недостаточен.

Инновационные сценарии развития России, предполагающие существенные сдвиги в отраслевой структуре её экономики, могут обеспечить рост ВВП в 9,5 раза (реалистичный – 12% ВВП США). При этом среднегодовые темпы роста составят 9,8%. При кардинальных структурных изменениях, приводящих отраслевую структуру к оптимальному варианту, рост может оказаться ещё выше – в 18,9 раза (оптимистичный – 25% ВВП США), что, однако, потребует среднегодовых темпов роста 13%.

Всё это требует пересмотра существующей парадигмы развития экономики страны, которая (при сохранении ситуации последних 25 лет) неизбежно ведёт к потере значительной части суверенитета из-за недостатка средств, обеспечивающих стратегическое сдерживание в основных областях противостояния. Иными словами, сохранение существующей парадигмы экономического развития России означает:

– продолжение эффективной политики новой публичной дипломатии США и их союзников, в результате которой в последние десятилетия в России произошла деиндустриализация и сохраняется стабильная ситуация социально-экономической стагнации;

– отсутствие собственной эффективной внешней и оборонной политики и возможностей её долгосрочного планирования из-за недостатка ресурсов.

Таким образом, военная сила и публичная дипломатия в XXI в. выступают отнюдь не антагонистами, а как два набора политических средств, которые взаимно дополняют и усиливают друг друга, более того, гармонично взаимодействуют и дополняют друг друга. Границы между военными и силовыми средствами в политике не существовало никогда, хотя в понимании многих политиков, и особенно военных, переход к военным действиям и означал переход через некую границу, а объявление войны являлось формальной констатацией этого факта. В действительности в XXI в. можно говорить о глубоком синтезе этих средств, когда граница между ними не только ещё менее условна и формальна, чем в конце XX в., но и во многом декларативна и ориентирована только «для внешнего пользования». Военная сила в современной мировой политике по-прежнему предназначена прежде всего для силового обеспечения политики, а также создания «силового фона» публичной дипломатии. Её прямое использование чревато многими издержками и рисками, что изначально пред пола га е т стремление максимально расширить спектр силовых (но не военных средств политики), минимизировав вооружённое насилие. Диалектика взаимоотношений средств вооружённого и силового влияния в XXI в. стала особенно сложной в связи с тем, что средства публичной дипломатии используются постоянно всеми институтами государственной власти и общества, а военная сила применяется в исключительных случаях, когда государственная сила и дипломатия терпят провал.

Как говорится в Национальной военной стратегии США за 2015 г., «наши военные обеспечивают поддержку дипломатических, информационных и экономических мер, которые направлены на защиту наших национальных интересов».

Военная сила в США по-прежнему выступает в своих двух основных ипостасях: традиционной, как инструмент собственно военной силы, и политической – гарантии эффективности силовой политики в области дипломатии, информации и экономики. Этот «интегрированный подход» выражается в синтезе собственно военных (вооружённых) средств и силовых средств, каждые из которых по-своему направлены на подрыв, ослабление и поражение противника.

Главное, что необходимо признать – в XXI в. спектр средств, относившихся прежде к публичной дипломатии и ассоциировавшийся только с «мягкой силой», расширился до части средств экстремистского и террористического спектра, которые стали легитимными средствами политики. Прежнее противопоставление и разделение «мягкой силы» (soft power) и «жёсткой силы» (hard power) фактически исчезло, превратившись в синтез силы или… «интегрированный подход» (иногда – «умную силу» (smart power), а ещё точнее – в «силу принуждения» (power to coerce).

Именно «сила принуждения» – способность США и сих союзников заставить своих оппонентов, прежде всего их правящие элиты, сделать необходимые шаги – является ключом к пониманию роли военной силы среди других средств новой публичной дипломатии в XXI в., изложенной в военной стратегии США в качестве «интегрированного подхода».

Долгосрочное военно-политическое планирование в России должно исходить из того, что против России используется этот интегрированный подход, в котором доля военной силы постепенно снижается в пользу невоенной. Без этого понимания любые контрмеры, предпринимаемые исключительно в военной сфере, окажутся неэффективными.

«Обозреватель-Observer», Издатель: Институт стран СНГ, декабрь 2016 г. • № 12 (323).


Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*
*